Гарсеван вздохнул и свободной рукой вытер пот со лба.
— Вот о чем ты думаешь! — воскликнула Ашхен.
И на этот раз Гарсеван различил в ее голосе сердитые ноты, увидел на лице выражение упрека. Взгляд Гарсевана словно умолял: «Говори, говори, что же дальше? Ты правильно читаешь мои мысли».
— Не думай больше об этом. Ты же воин, даже раненый — ты воин душой. Значит, должен хорошо понимать меня. Ты знаешь, что такое воля? Ты понимаешь, сколько заключено в этом маленьком слове? Знаешь? Должен знать! В моем понимании воля — это умение сосредоточить все силы на самом важном. Что же случилось с тобой? Да ничего! Да, да, именно ничего! Ты совершенно здоровый человек. Ты думаешь о чем угодно, а не думаешь о самом главном. Сейчас для тебя самое важное перебороть себя и думать, что ты можешь говорить, можешь и будешь говорить еще лучше прежнего. За две тысячи триста лет до нас в Греции жил знаменитый оратор Демосфен. У него был врожденный недостаток — он заикался. Однако силой воли и упражнениями он избавился от этого недостатка и стал знаменитым оратором. Но оставим древние времена. Вспомни нашего современника Островского. Ты же знаешь, что он был парализован, потерял зрение, вынужден был неподвижно лежать на спине — и силой воли спас себя. Его роман продиктован не только чувством и умом, но и волей, и прежде всего именно волей! А ты… Руки и ноги в порядке, сам — точно кряжистый дуб… Кстати, выпустил бы ты мою руку чуточку, — так сжал, что едва не расплющил пальцы!..
Гарсеван выпустил руку Ашхен. Она потрясла рукой в воздухе перед его глазами и потихоньку отвела слипшиеся пальцы.
— Ладно, оставим это. А спина? Словно у Давида Сасунского! Что ж тебе еще нужно? Воля!.. И я требую… сам знаешь, чего я от тебя требую! Да, я не ученица сатаны, но признаюсь тебе: не люблю слабодушных людей! Ну, а теперь съешь эту миску простокваши и усни, и чтоб тебе снились хорошие сны!..
В кабинете дежурного врача за столом спала сестра, опустив голову на сложенные руки. Ашхен посмотрела на стенные часы: второй час. «Да, задержалась я у Гарсевана», — подумала она, и невольная улыбка тронула ее губы.
Она хотела было прилечь на диван, но передумала и подошла к телефону: надо бы поговорить с Вртанесом. Но не побеспокоит ли она его в такой поздний час? Впрочем, он всегда обижается, когда к нему применяют слово «беспокоить».
— Алло, это вы, Вртанес?.. Позвонила потому, что знаю, вы обычно засиживаетесь поздно… Хорошо, послушаю… Значит, здоров Тиграник? Большое спасибо. Спит с Давидиком, говорите?.. Да, дети любят это. А относительно Тартаренца у вас нет известий?..
По ответу Вртанеса Ашхен поняла, что ему хотелось бы обойти этот вопрос.
Полк Асканаза выступил в учебный поход в отдаленные районы республики, и Ашхен так и не видела Тартаренца.
— Ладно, — продолжала она, — я, может быть, вырвусь из госпиталя завтра утром, тогда узнаю у Нины Михайловны… Относительно Гарсевана?.. Не знаю, что и сказать, врачи обнадеживают… Говорите, приехала Пеброне с ребенком?.. Наапет-айрик тоже?.. Ах, остановились у Михрдата?.. Да, да, пусть завтра утром часам к десяти Пеброне придет в госпиталь… Свидание?.. Не знаю уж, Гарсеван решительно отказывается пока… Седа еще не спит?.. Попросите ее за меня поцеловать Тиграника…
Ашхен опустила трубку в ту самую минуту, когда вошедшая санитарка сообщила, что ее просят к больному. Это оказался Грачик.
— Ашхен-джан, прости, что беспокою тебя… Плохо, что ли, перевязали мне рану, так колет, что мочи нет. Уснуть не могу… Сделай что-нибудь, прошу тебя.
Ашхен быстро ощупала забинтованную ногу и, глядя на Грачика, спросила:
— А ну, признайся, колет или зудит?
— Да, сестрица Ашхен, уж сделай ты что-нибудь! — подхватил лежавший рядом раненый по имени Вахрам. — Сделай хотя бы ради нас, а то покоя от него нет. Невеста у него вчера уехала в Баку, вот он и разохался!
— Бессовестный, что это ты выдумываешь? — смущенно возразил Грачик.
— Ничего я не выдумываю, а чего ты сестрицу Ашхен изводишь? Дай человеку поспать, ведь ей завтра опять работать.
— Ладно, ладно, бросьте спорить! — остановила их Ашхен, продолжая массировать раненую ногу. — Ну как, полегчало?
— Ну, раз говоришь, что зудит, — потерплю.
— Пойми, что это признак заживления раны. Смотри, чтобы ты и голоса не подал до утра! Все равно без хирурга нельзя снять повязку.
Ашхен весь день провела на ногах. Вернувшись в кабинет, она без сил упала на диван, но уснула не скоро. Она не знала, сколько проспала, потому что какой-то непривычный шум заставил ее вскочить, и она спросонок вместе с дежурным врачом и сестрой выбежала в коридор. Прислушавшись, она поняла: гомон доносился из крайней палаты в конце коридора, где помещались восемь раненых. Она приоткрыла дверь в одиночную палату Гарсевана и остановилась, пораженная: Гарсевана в палате не было. Охваченная тревогой, она добежала до крайней палаты, распахнула дверь и остолбенела: спиной к ней стоял богатырского сложения человек в одном белье, опиравшийся на палку. Полусидя на кроватях, его слушали удивленные раненые. До слуха Ашхен донеслись слова: