Раненые наперебой стали допытываться, кто такой Унан, о котором упомянул Гарсеван. Наапет же с улыбкой обратился к парикмахеру:
— Порадуй нас своим именем, сынок… Как — Вахрам? Так говоришь, что фашист сатане подобен? Ну, тогда не трудно и расправиться с ним! В старые времена достаточно было перекреститься, и сатана спешил улизнуть, задрав хвост, через дымовую трубу!.. Или же говорят, что старухи умудрялись пришить его хвост к платью, и после этого сатана становился ручным, как кошка, падал в ноги, выполнял все желания… Так что, видишь ли, сатаны-то боялись, но с ним и справлялись!
Парикмахер только глазами хлопал. По-видимому, своим рассказом он надеялся заинтересовать всех, но, встретив отпор, растерялся и не знал, что сказать.
Игнат, заметив, что Гарсеван рассердился, а дед Наапет не получил ответа, решил объяснить старику:
— Уж будь уверен, дедко, что нет у фашиста ничего такого, против чего не могли бы мы выстоять. Возьмем танк: так ведь одному смелому бойцу со связкой гранат в подходящую минуту не растеряться — и капут, нет тебе танка! Или возьмем бомбардировщик: из того же «Мосина», о котором ты говорил, его подстреливают. А танки и самолеты у нас имеются и получше немецких. Фашисты всю Европу разграбили и оружие поднакопили! Вот накопим и мы, и скоро фашисты света невзвидят!
— Так-то оно понятнее. А тебе, Вахрам-джан, советую забыть сказки о сатане, не к лицу они теперешней молодежи. Конечно, война идет, найдутся такие, что и к правде вранье примешают. Говорят же: «Мышь в кувшин попала — все масло опоганила».
— Спасибо тебе за совет, Наапет-айрик, — отозвался подавленный Вахрам. — Честное слово, меня не так поняли, я не то хотел сказать…
— А ты и говорил бы сразу так, как хотел сказать, чтобы тебя правильно поняли! Вот поправишься ты завтра, со своими встретишься, расспрашивать тебя будут — ведь в бою ты побывал… Ты и должен так рассказывать, чтобы каждый тебе сказал: «Ну, вот, теперь я понял, трудное у нас положение, но отчаиваться нельзя».
Раненые внимательно слушали старого Наапета.
Наапет попрощался со всеми, поцеловал каждого в лоб; долгое время после его ухода в палате царило молчание.
По проселочной дороге, извивающейся между садами, шагал Гарсеван. Закончив лечение, он получил трехдневный отпуск и отправился в родное село. Сойдя с автобуса в районном центре, он решил добраться до Двина пешком, чтобы налюбоваться на родную природу и повидать знакомых.
Вдали виднелись опаленные солнцем утесы — прибежища горных коз. Внизу — сады и поля, где им были исхожены все тропинки.
Но вот все ближе очертания родного села. Он оглядывал отягченные крупными абрикосами ветки, усыпанные еще незрелыми персиками и яблоками деревья, наливающиеся соком гроздья винограда, и все это, знакомое и близкое с детства, сейчас представлялось ему особенно дорогим.
На околице села, у родника, Гарсевана встретили деревенские ребятишки. Он всех приласкал и расцеловал, перед тем как свернуть к своему дому — двухэтажному, обращенному окнами во двор, с широкой верандой. Под верандой тянулся обширный погреб, во дворе стоял небольшой хлев. Сидя на каменных ступеньках лестницы, Пеброне вынимала косточки из абрикосов и раскладывала половинки плодов на дощечки для сушки. Гарсеван незаметно подошел, обнял ее сзади. Пеброне громко вскрикнула и обернулась. Увидев мужа, она с плачем припала к его плечу, приговаривая сквозь слезы:
— Ну, почему не дал знать, не написал, телеграммы не прислал?! Приехала бы встречать!
— Ничего, и так хорошо, Пеброне-джан! — успокоил ее Гарсеван. — А где же дети?
— Они в летних яслях. Ребека со своей бригадой в садах работает. Ты на сколько времени приехал? Только на три дня? И один день уже прошел!.. Стосковались мы по тебе, надо же детям побыть с отцом!
Пеброне закрыла глаза, прижалась к широкой груди мужа, забыв все лишения и горести разлуки. Но, несмотря на радость встречи, Пеброне чувствовала, что Гарсеван встревожен, что он делает над собой усилие для того, чтобы выглядеть спокойным и радостным.