Он на минуту прислонил лопату к камню и, шаря в кармане, не сводил испытующего взгляда с Лалазара.
— Ну и будь поактивнее, не укусит же тебя орденок! Это у меня никаких друзей-приятелей нет, никто не уговаривает меня согласиться принять орденок… — И Лалазар сильными ударами старался раздробить камень.
— Друзьями не сразу делаются. Это я всего четыре дня знаком с тобой и уже другом тебя считаю. А ты вот этого не ценишь.
— Сказал тоже! Пойди спроси у наших арамусцев в Котайске: плюнь мне в лицо, если тебе скажут, что я дружбы водить не умею… Эх, промахнулся я — выпустил этого собачьего сына, гитлеровца, из рук…
— Почему же выпустил? Ушел бы с ним вместе…
— Куда это ушел, о чем ты говоришь?
— Говорю, пошел бы за ним, убил…
Лалазар с сомнением поглядел на Тартаренца и продолжал свой рассказ:
— Как-то было — тоже не смог доставить пленного. Он бросился бежать, а я и выстрелил вслед, уложил его на месте. В этот раз не решился стрелять, думаю, может, догоню… А он, подлец, такой быстроногий оказался, любому зайцу впору… Влетело, что пленного упустил. До сих пор не могу себе этого простить.
Тартаренцу никак не удавалось высказать свою тайную мысль: Лалазар, увлеченный рассказом, не оборачивался в его сторону, но, случайно оглянувшись, увидел бездельничающего Тартаренца и с возмущением воскликнул:
— А ты чего расселся, в садах Норка себя вообразил, что ли? А ну, работай! Тоже нашел себе поденщика!
— Так я ж с тобой хочу серьезно поговорить…
— Ты все что-то привираешь! То комиссар тебе в ножки кланяется, то собираются тебе на золотом подносе орден поднести… Да ну тебя! А еще попрекаешь, что с тобой дружбу не водят, не ценят, как надо! А насчет пленного что ты говорил, ну-ка повтори!
— Говорил, что не надо было растяпой быть, фашиста из рук выпускать!
— Вывернулся ловко. Бери свой заступ, нечего языком молоть!
— Говорю же, что ты плохой друг… — пробормотал Тартаренц, поняв, что чуть было не выдал себя.
Побрив нескольких бойцов, Вахрам подошел к Тартаренцу и Лалазару.
— Не хотите побриться?
— Темнеет уже, перережешь, чего доброго, какую-нибудь вену, — нехотя отозвался Тартаренц.
— Я и с закрытыми глазами побрею! — самоуверенно отозвался Вахрам.
— Ну, а где?
— А яма на что? Расстелем плащ-палатку, вот и будет хорошо.
Лалазар довольно удобно пристроился в глубокой яме, и Вахрам принялся брить его. То ли предавшись воспоминаниям, то ли придя в хорошее настроение, Лалазар вполголоса напевал, в то время как Вахрам точил бритву.
— Это покрывало дрожит или сердце у тебя дрожит? — насмешливо спросил Тартаренц.
— А ну, помолчи!
Но Тартаренц с издевкой пропел:
— Да молчи ты! — прервал его Вахрам.
— Вот навязался мне на голову! Кончай и проваливай.
— Ладно, ладно, иди, побрею и тебя, — сказал Вахрам примирительным тоном.
Но Тартаренц не согласился, чтобы его брили в сумерках.
Подошедший сержант проверил работу, показал, до каких пор еще копать, и отметил место для второй площадки. Чтобы ускорить работу, сюда наряжены были еще два бойца.
Выбрав удобную минуту, Тартаренц тихо сказал Вахраму:
— И долго ты будешь оставаться под огнем на передовой с пораненными пальцами?
— Не болтай лишнего! Где ты видел у меня пораненные пальцы? Ногти содрало — это так, ну и пускай: вырастут новые! Здоровая рука может заменить больную.
— Так я ж ничего не говорю, брей себе на здоровье, — отозвался Тартаренц, шелестя листком в кармане. — Только по закону тебя должны были бы перевести во второй эшелон.
Воздух дрогнул от сильного разрыва — где-то вдалеке упал неприятельский снаряд. Тартаренц выдернул руку из кармана, и при этом у него выпал какой-то листок бумаги. Ветерок подхватил бумажку и понес. Тартаренцу с трудом удалось перехватить катившийся по земле листок, он сунул его обратно в карман.
— Это у тебя письмо? — с легкой завистью проговорил Вахрам. — Наверное, от Ашхен!.. Почему бы тебе не почитать нам когда-нибудь ее письмо?
— Какое тебе дело до писем моей жены?
— Ну, что ты Тартаренц!.. Ведь если Ашхен тебе жена, то нам всем она — дорогая сестра.
— Ага… — равнодушно отозвался Тартаренц. — Что ж, пожалуй, прочту, но это — секретное письмо.