Она еще раз медленно перечитала письмо — и вдруг неудержимо разрыдалась. Упав лицом на подушку, она долго плакала, что-то глухо и жалобно приговаривая.
Ашхен и сама не могла бы сказать, сколько времени она плакала. Когда она попробовала встать, то почувствовала, что у нее подгибаются ноги. Случайно взглянув в зеркало, она увидела, что глаза у нее распухли и покраснели, а лицо выглядит совсем больным, Ашхен несколько раз прошлась по комнате, постояла перед окном, затем, стиснув руки, подошла к столу, взяла письмо и снова поглядела на карточку сына.
— Послушай, мой бедный Тиграник, что пишут твоей маме…
И, словно в забытьи, она громко начала читать:
— «Бесценная наша Ашхен, ты всегда была и всегда будешь для нас воплощением чистоты и самоотверженности. Нам известна твоя благородная душа, мы горячо любим и уважаем тебя. Поэтому мы решаемся просто и прямо сообщить тебе эту горькую весть: сегодня за измену родине Тартаренц был расстрелян перед строем. Знай, что никому и в голову не придет связывать твое светлое имя с именем этого презренного человека. Забудь о нем, как позабыли мы.
Знаем, что тебя глубоко радуют наши успехи. Сама понимаешь, что о многих подробностях писать нельзя, скажем только, что наша армянская дивизия высоко держит знамя. Умело и самоотверженно руководивший своим полком Асканаз Араратян заменил на посту командира дивизии героически погибшего Тиросяна. Сейчас мы еще более сплочены и сильны, как никогда. Мы уверены, что в тебе таятся такие душевные силы, которые помогут тебе в дни священной Отечественной войны прославить имя армянской женщины. Любящие и уважающие твои друзья
Слышишь, сынок?.. Слышишь, какое бесчестье навлек на нас твой отец?.. — Она снова подошла к столу, села, отерла помутневшие от слез глаза, стала говорить вслух сама с собой. — Я была внимательна к нему, старалась указать ему правильный путь… Никто, даже самый суровый и пристрастный судья не может обвинить меня в том, что мое отношение к нему, к отцу моего ребенка, могло толкнуть его на такой низкий поступок. Не мог он сказать, что у него не было друга в жизни, что это заставило его отчаяться… Нет, совесть моя чиста!
Она снова заходила по комнате, снова подошла посмотреть на карточку Тиграника. Улыбка ребенка словно потускнела…
«Ну, о чем это я думаю? — упрекнула себя мысленно Ашхен. — Так я говорю, что совесть у меня спокойна? Но кому нужна моя чистая совесть, если мой сын не может ходить с гордо поднятой головой! Неужели я должна жить для того, чтобы все кругом показывали на меня пальцами: смотрите, вот жена труса и предателя, изменника родины! Вырастет мой Тиграник, спросят его: кто твой отец?.. Что он сможет ответить? Кто же в силах перенести позор, на который обрек нас этот презренный человек?! Успокаивать себя уверениями, что совесть моя спокойна, — это участь слабых и безвольных людей!»
Словно придя к верному решению, Ашхен снова подошла к карточке сына. Да, сейчас Тиграник как будто опять улыбается матери. «Тиграник, любимый мой, бесценный, ты должен жить с высоко поднятой головой, на тебя не должно бросать тень имя презренного изменника! Я отметаю память о нем и самое имя его: ты уже не Тартаренц, ты будешь называться по моей фамилии — Тиграном Айказяном. У твоей матери есть еще силы, ты еще будешь иметь право гордиться!.. Хотя нет, нет, какая уж там гордость!.. Пусть учится мой Тиграник, учится не только по книгам, пусть пройдет школу жизни!»
Да, решение было принято.