— К…как ттам?
Ашхен поняла, о чем спрашивает, и ответила спокойно и внятно:
— Наши заняли Малгобек. Части других дивизий освободили Моздок. Твой отец хорошо отомстил за тебя: когда ты лежал в беспамятстве после ранения, он заменил тебя, и твой пулемет не умолкал.
— Отец?
— Да, он стрелял так хорошо, что все диву давались!
— Хороший он у меня…
Чуть заметная улыбка мелькнула на обескровленном лице Габриэла. Ашхен дала ему лекарство и тем же негромким, внятным голосом рассказала ему, что у Ара рана не тяжелая, что утром его отсылают в тыл. А после того как немного подживет рана Габриэла, его тоже переведут в тыл для лечения.
— Да, но потом… я бы хотел опять в свою часть… к отцу…
— Сейчас тебе нужно в первую очередь думать о лечении, Габриэл-джан.
— Какая ты хорошая, Ашхен! И Маргарит у нас хорошая… Я рад за Ара.
— Мы отпразднуем две свадьбы зараз: и твою и Ара. Ты только подумай, как это будет весело!
— Бедная мама… — едва слышно шепнул Габриэл.
Ашхен взяла кружку молока и осторожно, с ложечки начала поить Габриэла. Он с благодарностью смотрел на Ашхен, но та заметила, что взгляд его часто обращается в сторону двери.
— Сынок… мой Габриэл… — послышался голос Михрдата.
Михрдат кинулся к постели сына, но, увидя его бледное, измученное лицо, не смог сдержаться и заплакал.
— Папа, дорогой…
Ашхен поспешила сказать Михрдату, что Габриэлу уже все известно. В восклицании сына Михрдат услышал и радость и глубокую благодарность.
Прошел день. Казалось, положение Габриэла улучшается. Но вечером он вдруг начал кашлять. Доктор осмотрел его. Начиналось воспаление легких. Ашхен чувствовала, что выдержка начинает изменять ей. Почему жизнь так преследовала испытаниями этого чудесного юношу? Она решила скрыть болезнь от Михрдата и была уже рада тому, что Габриэла нельзя перебросить в тыл: ей хотелось убедиться в том, что новая его болезнь не помешает заживлению раны.
Еще две бессонные ночи, и доктор наконец сказал:
— Теперь можно с уверенностью сказать, что он переборет болезнь.
Осмотрев рану, врач заявил, что на следующий день нужно отправить Габриэла в тыл в санитарном самолете.
Михрдату разрешили провести с сыном последнюю ночь перед отправкой. Около полуночи Габриэл проснулся и при тусклом свете керосиновой лампы разглядел сидевших у его койки Михрдата и Ашхен.
— Утром попрощаюсь с вами… — через силу улыбнулся он.
— Ты, значит, слышал слова врача? — удивилась Ашхен.
Габриэл молча кивнул.
— Это мы скорее скажем тебе «до свидания».
— Дда, ддо свиддания… — повторил Габриэл. — А где встретимся снова? Ты знаешь, раненые — очень нетерпеливый народ… Вот я думаю — хотя бы через месяц, через два… Я слышал, говорили — через шесть… Но нет, я встану раньше!.. А потом, ну, скажем, через неделю, через две уже позволят вернуться на фронт… Вот я и поеду… По дороге «проголосую» попутной машине, доеду до части… Увижу прежде всех тебя, Ашхен… потом папу… потом пойду посмотреть на пулемет, а потом? В мирное время хотелось поехать в Киев… Теперь войду туда со своей частью!..
Габриэл говорил отрывисто. Казалось, он бредит. Михрдат не мог сдержать волнения и молча плакал, отвернувшись. Ашхен ласково поглаживала Габриэла по голове. Заметно стихая и успокаиваясь, раненый говорил уже более связно:
— Ведь как дорог человеку даже день, даже час! Как бы я хотел, чтоб эти проклятые месяцы пролетели быстрей, чтобы я мог!.. Почему так смотришь на меня, Ашхен-джан? Хочешь сказать, что я за несколько ночей успел сделаться эгоистом, думаю только о себе?! Другим, мол, тоже хочется этого… Но не думай обо мне дурного. Вот видишь, не только ты умеешь угадывать чужие мысли. И я…
— Дорогой Габриэл, выздоравливай поскорей, тогда и мы порадуемся! Смотри же, напиши мне, как только доедешь!
— Непременно. И тебе и папе!
Издали послышался глухой рокот моторов. Габриэл равнодушно глядел на занавешенное окно. Но Ашхен встревожилась. Она быстро прошла в соседнюю комнату, проверила маскировку. Тревога ее увеличилась, когда она заметила, что уже светает. Над селом кружили фашистские самолеты. Начали бить зенитки.