— Озверели… — пробормотала Ашхен.
Охваченная тяжелым предчувствием, она вышла на улицу и подняла голову. На крыше хаты развевалось белое знамя с большим красным крестом. Но это не успокоило ее — она знала, что фашисты мало считаются с этим.
Зенитки продолжали стрелять. Услышав какой-то звон, Ашхен вошла в хату. Все стекла были разбиты. Раненые тревожно переговаривались, все, кто мог двигаться, приподнялись. Один Габриэл продолжал неподвижно лежать на спине.
— Обычная история, долго не посмеют кружить в тылу, уберутся, как только рассветет, — громко сказал кто-то.
«Обычная-то обычная, но…» — мелькнула тревожная мысль у Ашхен. Михрдат переходил от одной койки к другой, беседуя с окликавшими его ранеными. Ашхен в тревоге не находила себе места.
— Ах, скорее бы отогнали этих гадов!.. Успеть бы перебросить раненых в тыл, а там уж все равно…
Взрыв страшной силы оглушил всех. Взрывной волной Ашхен бросило в проем двери. Она с трудом поднялась, шатаясь, вошла в комнату и окаменела. Ее глазам представилось страшное зрелище: трое раненых лежали на полу, у своих коек, сплошь залитые кровью. Голова Габриэла скатилась с подушки. Струя крови залила его лицо. Ашхен кинулась к нему, схватила за руку, пытаясь нащупать пульс, но пульса не было…
В тот же день в ближайшем лесочке собрались бойцы роты Гарсевана. У края вырытой могилы лежало на носилках тело Габриэла.
Михрдат, склонившись над сыном, не отрываясь смотрел на его застывшее лицо, иногда принимаясь целовать его закрытые глаза.
Душа у Ашхен разрывалась от горя и гнева. Какая горькая судьба! Ведь случись налет часом позже, и Габриэл был бы уже в глубоком тылу… Она не могла утешиться, не могла найти и слов утешения для Михрдата.
Трое бойцов осторожно опустили тело Габриэла в могилу. Михрдат первый положил горсть земли на прах сына. Поднялся могильный холм, раздался залп в честь погибшего.
Михрдат, не поднимавшийся с колен, упал грудью на могильный холм, поцеловал его, затем взял горсть земли в платок, спрятал его, горестно шепча:
— Прахом станет твое милое лицо, твои черные глаза…
Грачик отвернулся; он не мог сказать ни слова, а хотелось сказать безутешному отцу: «Ты можешь гордиться тем, что воспитал доблестного сына».
…Опустив голову, Ашхен медленно возвращалась в санбат. Прядь волос выбилась из-под пилотки на лоб. Холодный ветер играл этой прядью, безразличный ко всему, что творилось на свете.
Часть пятая
У ПРЕДДВЕРИЯ
Глава первая
ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ
ГАРСЕВАН вздохнул и открыл глаза. Взгляд его упал на прикорнувшего у лампы с книжкой в руках Унана.
— Ну и жарынь! — проговорил он, поднимаясь с постели, — Вся рубашка вымокла! И жалит что-то, не поймешь — комары или мошкара…
— Угу, — неопределенно отозвался Унан, не отрываясь от книги.
Стоял август тысяча девятьсот сорок третьего года. После удачных боев под Малгобеком часть получила новое задание: преследуя и истребляя неприятеля, она продвигалась вперед. В августе гитлеровцы, дорвавшиеся до предгорий Кавказа, были отогнаны к Новороссийску, к Анапе и Таманскому полуострову. Здесь они укрепились и, видимо, любой ценой решили сохранить эти опорные пункты. На Центральном и других фронтах летнее наступление гитлеровцев потерпело неудачу, и Советское Информбюро каждый день сообщало радостные вести. Под мощными ударами Советской Армии обескровленные немецкие дивизии отступали на запад, оставляя на полях сражений тысячи трупов, бросая боевую технику.
Уже больше месяца, как дивизия Араратяна была переведена во второй эшелон. Надо было укомплектовать подразделения и обучить новое пополнение. Командующий армией Денисов приказал ежедневно информировать его о боевой подготовке дивизии.
Гарсеван выглянул за дверь землянки. Было еще совсем темно. В последнее время ему вообще плохо спалось по ночам и не только потому, что он все время рвался обратно на фронт. Гарсевану не давала покоя мысль о судьбе брата. Чем ближе подходила его часть к тем местам, где был захвачен в плен Аракел, тем больше росла его тревога. Где теперь Аракел — угнан ли в Германию, находится в концлагере для военнопленных или на принудительных работах? Все уже знали, что, не считаясь ни с каким международным правом, гитлеровцы используют военнопленных при сооружении укреплений. Тревожили Гарсевана и мысли о том, как держится Аракел в плену. Эта тревога не покидала его и во сне. Помолчав, он снова заговорил: