Поленов перевел дыхание и отпил глоток водки.
— Тут уж нашлась работа и для меня: по знаку Мадояна взялся я за танки. Ведь гитлеровцы-то надеялись спалить нас! Но не тут-то было! Наши сквозь огонь проскочили, а вот их танки из огня да в полымя попали! Подбили мы парочку, а остальным пришлось повернуть весь огонь на занятые моею ротой паровозоремонтные мастерские. За это время батальон перегруппировался и так ударил по гитлеровцам, что у тех искры из глаз посыпались. Провоевали мы этак еще одну ночку, а на рассвете слышим уже неподалеку родное «ура». Поняли мы, что подоспели полки Шеповалова. Вот за это крещение огнем и водой и получил Гукас Мадоян звание Героя Советского Союза!
— Вот это я называю силой воли! — воскликнула Оля. — Подумайте только — сквозь пламя… А вы, Григорий Дмитриевич, за что получили звездочку Героя?
— Да нет, я ничего особенного…
— Ну, ну… здесь чужих нет! Люблю я скромность, но в данном случае она ни к чему. Мне просто интересно знать…
— Да честное слово, ничего интересного!
— Опять? Ведь Асканаз Аракелович и Нина побывали в боях, а я только по газетам знаю… Мне интересно.
— Ну ладно, скажу в двух словах. Получил батальон новое задание, форсировали мы реку, дошли до Таганрога. Вызвал меня Шеповалов, говорит: «А ну, Поленов, того, разорвись, а достань мне «языка» из гарнизона города!» Ну, я ему и предоставил…
— Ну как, как?.. — взволнованно допытывалась Ольга Михайловна.
— Ну, я вам как-нибудь в другой раз все подробности расскажу, а сейчас опишу, что мы в самом Таганроге увидели, когда вошли в город. Начали собираться туда советские люди, бежавшие из фашистской неволи. Узнал я, что есть среди них девушки и женщины, насильно угнанные в Германию. Три дня бегал, как сумасшедший, расспрашивал всех и наконец отыскал Любу, самую близкую подругу моей Тони: их вместе и угнали в Германию. Ну, что тут долго рассказывать!.. Я вам писал, Нина Михайловна… Не выдержала моя Тоня мучений… И вдруг увидел я, что остался на белом свете один-одинешенек. Оказывается, уже два года нет в живых моей Тони, а я-то думал…
Нина взяла на руки Диму, отнесла в кроватку и, уложив, осторожно поцеловала в лоб. Дима спросонок покапризничал, но скоро успокоился и заснул.
— Мы вас слушаем, Григорий Дмитриевич! — напомнила Оля.
— Ну остается рассказать, как я попал в Москву. Значит, говорят мне — топай, мол, в штаб, вызывают тебя! Бросило меня в дрожь. «А ну, Григорий, — говорю себе, — припомни, нет ли за тобой новой промашки?» Асканаз Аракелович, помните историю с этим прохвостом Мазниным?
— Ну, еще бы не помнить!
— Значит, затопал я в штаб, явился к генералу. А он — ничего, улыбается… «Что скажешь, говорит, если мы тебя на два месяца на курсы командиров пошлем?» Помолчал я, пришел в себя и говорю: «Уж лучше я со своей частью вперед пойду, какое теперь время для курсов?! Ведь враг-то еще на нашей земле!» А он мне этак сурово: «Вот именно для того, чтобы покончить с врагом, и нужно нам лучше подковаться». Ну, что тут скажешь? Приехал я, значит, на курсы — это тут, неподалеку, под Москвой, — дали мне после окончания звание майора. Пока учился, покою не давал Нине Михайловне, через день ей письма писал. А вот ответы от нее получал редко — в две недели раз. Все твердил ей в письмах — говорю, приезжай в Москву…
— Ах, значит так? — понимающе улыбнулся Асканаз.
— И вот наконец приехала!.. — и Поленов взглянул на Нину. Она вспыхнула и отвела глаза.
— Все это я к тому вел, — продолжал Поленов, — что я, значит, желаю… что хотел бы… и уже говорил об этом с Ниной Михайловной… что… Ну, словом, я просил ее дать согласие выйти замуж за меня! Я сирота, отца-матери у меня нет, один как перст… Как услышал о том, что вы здесь, словно какой-то трудный рубеж форсировал! Говорю себе в душе: «Наверное, Асканаз Аракелович в этом вопросе, извините, согласится быть моим сватом!» Значит, замолвите и вы доброе словечко, и земной шар может вновь пойти по своему пути вокруг солнца!