— Ты позволишь мне заменить отца Аллочке?..
Оксане казалось, что сердце ее предчувствовало этот вопрос. Опустив голову на грудь Асканазу, Оксана плакала от счастья. Она и сама не могла бы сказать, о чем говорили они в первые минуты, — так отрывисты и бессвязны были те фразы, которыми они обменивались.
Час спустя, когда они уже усаживались в машину, Аллочка радостно воскликнула:
— Вв… Е-е-рре-вван?..
Глава седьмая
В ПУТИ
В это утро Гарсеван не отходил от окна вагона. Незадолго до этого остался позади Дербент. Сейчас слева расстилалась гладь Каспийского моря. Пылающий шар солнца отражался в волнах. Иногда казалось, что раскаленный диск качается на поверхности моря и волны постепенно смывают с него краску.
К Гарсевану подошел Абдул.
— Четыре года — легко сказать! А для Каспийского моря все равно что было, что не было… А ведь сколько крови пролилось, у скольких сердце сожжено!..
— Потому и говорится в народе: «Кровь — не вода!» — отозвался Гарсеван. — У человека в жилах кровь течет и через сердце проходит. Поэтому-то кровь и волнуется. А у моря и в голове и в сердце — одна вода; ему что́ от того, что мы с тобой брата или товарища потеряли? Жило оно миллион лет и еще столько же проживет!
— Да, да, земле и воде, солнцу да звездам смерти нет! — не отводя глаз от моря, кивнул головой Абдул.
— А путь у воды известный: снизу — вверх, сверху — вниз! Испаряется — облаком становится, а из него дождем — снова вниз.
Абдул начал вполголоса напевать древнюю азербайджанскую песню и громко повторил последнюю строку:
— Ладно, Абдул-джан, не углубляйся, не то вдруг философом станешь!
— Не бойся, из нас философов не выйдет… Подъезжаем, Гарсеван, а?
— Да, Баку близко!
— Сегодня — Баку, завтра — Евлах… Бьется у меня сердце, Гарсеван!
— Так мы же не через Евлах едем! Не слыхал разве о новом маршруте: Джульфа — Нахичевань — Ереван…
— Вах, что ты сказал!.. Значит, не увижу я наших?
Гарсеван заметил, что лицо Абдула затуманилось. Он хотел было переменить разговор, но Абдул сказал:
— Ведь я им написал, чтобы приехали на станцию Евлах… И во сне и наяву виделось мне одно: приедет Фатьма моя с малышом… Моему орленку Касуму уже пять лет исполнилось. Обниму я их, то сынка в щечки расцелую, то жену к сердцу прижму… Сосчитал я — тысяча пятьсот дней прошло, как я с ней расстался! После ранения я в прифронтовом госпитале лечение проходил. А последние два месяца, сам знаешь, перестал курить, шоколад вместо табаку получал, собирал, чтобы порадовать ребенка. А если и мать с Фатьмой и Касумом приехала бы — уже не выпустила бы меня из объятий! Эх, перевернули мне сердце здесь, а у них там, дома! — И он снова запел, на этот раз в полный голос:
— Не грусти, Абдул-джан! — проговорил Гарсеван, хлопнув товарища по плечу. — Пожалует к тебе твоя Дильбар… то есть Фатьма! А если и не приедет, попрошу я у командиров, чтоб разрешили тебе поехать через Евлах…
— Э, нет! — быстро отозвался Абдул (видно, он уже думал об этом). — Нет, кардаш, на это я не согласен! И днем и ночью ребята только о том и говорят, как готовятся в Ереване к встрече наших частей; а мы ведь едем впереди всех! Как же я сейчас уеду из моей роты? Что лучше: поскорее увидеться со своими или же ехать с ребятами? Я уже обдумал и вижу: нет, весы на сторону товарищей склоняются! Что ж делать, терпел столько — потерплю еще немножко!..
— Честное слово, Абдул, и у меня сердце болит, что не встретишься ты сегодня со своими. Но ты правильно поступаешь — приказ есть приказ! Вот демобилизуешься и птицей полетишь к своим!
— Э-э, Фатьма моя — птица быстрокрылая. Не удивлюсь, если раньше нас прилетит в Ереван.
— Ну, так о чем же ты горюешь?
— Э-э не знаешь разве, что на час позже увидеть любимую — это уже горе? «Увидел тебя — ашугом я стал, моя милая!..»
— Ну что ж, пойдем выпьем по стаканчику за наших милых… Лалазар откуда-то раздобыл «львиного молочка»…
Палило знойное летнее солнце. На станции играл духовой оркестр.
Гулявший по бакинскому перрону Гарсеван заметил бегущую к нему Ашхен.