Наапет-айрик своей рукой налил всем вина, усадил Михрдата рядом с собой и, глядя то на него, то на Ребеку, торжественно заговорил:
— Немного мне осталось жить на свете. Сегодня-завтра и прощай!.. Так вот послушай, Ребека-джан, старую поговорку: «Иной и умирает так, словно его живым на небо взяли!» Аракел на руках у меня вырос. Золотой парень был, и имя хорошее после себя оставил. Тяжело тебе, знаю, но ты утешайся тем, что погиб он за правое дело, сражаясь вместе с таким героем, как Унан Аветисян!
Ребека ничего не ответила Наапету-айрику, но видно было, что слова старика доходят до ее сердца. Она понимала, что слезы и причитания не воскресят погибшего мужа; ей делалось тяжело при мысли, что дети остались сиротами и вся забота о них ложилась на ее плечи.
— Михрдат-джан, — после недолгого молчания продолжал Наапет-айрик, — нам остается только склонить голову перед памятью Габриэла. Такие, как он, всегда высоко держали честь родного народа… Пью за здоровье наших Аракела, Габриэла, Унана! Не удивляйтесь моим словам, они живы, они живут в нас, живут вместе с нами! Тем, что мы сегодня сидим за этим столом, мы обязаны им!
И Наапет-айрик, повторяя дорогие, заветные имена, окропил вином хлеб, затем снова наполнил вином стакан и выпил залпом.
Прослезившийся Михрдат также окропил вином хлеб.
Перед домом остановился грузовик, послышался короткий гудок.
Пеброне вскочила с места со словами:
— Это за нами…
Гарсеван получил разрешение поехать на день в колхоз. Вопрос о его демобилизации должен был разрешиться на днях.
Михрдат проводил гостей и стоял у ворот до тех пор, пока машина не скрылась за поворотом. Войдя во двор, он покачал головой: листва на деревьях преждевременно пожелтела, насаждения зачахли. Но у Михрдата словно руки опустились, ничего не хотелось делать. Он то входил в комнаты, перебирал вещи в сундуках Габриэла и Сатеник, перекладывал книги, то снова выходил в сад, обходил грядки, посматривал на деревья, и все время его не покидала мысль, что он остался один, совсем один…
«Два раза, — мысленно говорил он, — два раза рушилась моя семья. Есть у меня еще силы, есть желание… я хочу и могу работать, но вот одиночество…»
Никогда еще за всю жизнь одиночество не давило его так тяжело. Михрдат снова вышел из дома. Последние лучи солнца зажгли на западе пылающий костер. И казалось Михрдату, что от закатных облаков тянется к вершине древней горы светлая дорога, по которой мчатся, обгоняя друг друга, огненные всадники. Но вот исчезло и это видение. Теперь на потускневшей дорожке проплывали перед ним картины его прошлой жизни, и яснее всего виделись ему образы его сыновей. Вот первый Габриэл, едва начавший лепетать малютка… и все пропало в пламени!.. Вот и второй Габриэл, статный, мужественный юноша… Огненные молнии бьют в него… Все скрылось за набежавшей тучей… И вот нет уже ничего: серая полумгла, гаснущее солнце…
Михрдат собирался уже вернуться в дом, как вдруг тучи на горизонте раздвинулись, вырвался последний луч и осветил закатное небо. Вновь протянулась светлая дорожка… И на дальнем краю этой дорожки показалась женщина с русым ребенком на руках. Руки матери крепко обняли ребенка, как бы указывая на то, что у малютки нет иной защиты, иного убежища, кроме материнской любви. Ребенок поднял опущенную голову, посмотрел на Михрдата и улыбнулся. Сердце у Михрдата затрепетало. Снова зажечь потухший очаг, чтобы засияли печальные детские глаза, чтобы продолжать жизнь: новый Габриэл вернет жизнь опустошенному саду, и вновь появится улыбка на губах Михрдата…
Глава двенадцатая
ГОД СПУСТЯ
Осень щедро позолотила Араратскую долину. Склоненные к земле ветви фруктовых деревьев в садах, отягченные гроздьями винограда кусты в виноградниках мирно дремали под октябрьским солнцем. Зимующие в наших краях птицы — разжиревшие за лето воробьи и ненасытные вороны — теперь, после исчезновения перелетных птиц, словно почувствовали себя более свободно: они смело слетались во дворы крестьянских хозяйств, выхватывая свою долю из урожая богатой, сытой осени.
По шоссе Арташат — Ереван медленно ехала легковая машина. Видно было, что пассажиры никуда не спешат: они часто просили шофера остановиться, выходили из машины, любовались видами, заходили в сады, говорили со встречными женщинами, мужчинами, детьми — и продолжали так же медленно катить по шоссе.