— Значит, ты только из-за этого завел меня сюда? — с негодованием спросила она мужа.
— Нет, Ашхен-джан, — смягчив тон и понизив голос, произнес Тартаренц. — Товарищу Заргарову удалось добиться того, что меня приняли на первый курс Медицинского института. А студентов-медиков не призывают в армию до окончания института…
— Как?! — еле смогла выговорить Ашхен.
— А вот так! Подробности сообщу потом. Уже оформлено!
— Но сейчас же лето, о каком институте может быть речь? Сейчас же каникулы.
— Ну что ж, скоро наступит осень.
— Но ведь ты же жаловался, что тебя не ценят, как поэта, ты же хотел… Хотя что об этом говорить?! Расскажи, как вы это устроили? Ну как? — повторяла Ашхен. Ее самолюбие было глубоко задето циничными признаниями ее спутников.
— Но вы представляете себе, тикин Ашхен, что значит быть врачом, тем более врачом санитарным в дни войны? — примирительным тоном заговорил Заргаров, словно не придавал значения оскорбительному замечанию Ашхен.
— Да, да, — с воодушевлением подхватил Тартаренц. — Ты подумай: ведь сражающейся армии необходима самая лучшая, здоровая пища! Ну, а моя специальность…
— Оставь, пожалуйста! — со сдержанным гневом прервала его Ашхен. — Ты говоришь о специальности?.. Я хочу тебе напомнить твои же слова в доме Вртанеса, когда речь шла о войне…
Но она тотчас же остановила себя: «Стоит ли тратить слова на таких людей!»
— Да, Ашхен-джан, — вновь обратился к жене Тартаренц, считая, что необходимо задобрить ее, — товарищ Заргаров дает мне командировку в район по делам своего учреждения. Я тебя прошу в случае, если из военного комиссариата мне принесут повестку, сообщи им, что я выехал в командировку и тебе неизвестно, где я сейчас нахожусь. Если они будут очень настаивать и возникнут затруднения, обратись к Артему Арзасовичу, он тебе посоветует, как быть… Понятно? Сентябрь не за горами, я буду числиться в институте, и никакая повестка мне не страшна. Я выеду сегодня же, ночным поездом, а то кто знает…
— Ты кончил?
— Ну, сделаешь, как я говорю? — потирая руки, спросил Тартаренц.
— Подлец! — не удержалась Ашхен и, повернувшись, быстро пошла по аллее.
— Как ты думаешь, товарищ Заргаров, не испортит ли жена все дело? — с испугом спросил Тартаренц.
— А я откуда знаю? С этой женщиной ты жил, ты и должен знать, на что она способна.
— Ах, женщины… Один сатана знает, на что они способны!
— Прямо чертовка! — пробормотал Заргаров, провожая взглядом Ашхен.
Нельзя было понять, о чем он думает, глядя на гибкий стан и гордую походку жены своего нового приятеля. Махнув рукой, он с горечью сказал:
— Дай бог, чтобы все добром кончилось… Только что-то ей очень хочется спровадить тебя в армию!..
Тартаренц сжал кулаки, словно вспомнив что-то.
— Пусть только удачно кончится все, а уж тогда я с ней расквитаюсь!
Ашхен, не оглядываясь, быстро шла по аллее. Лицо ее горело от негодования, она что-то шептала про себя. Ей не хотелось видеть никого, никого… Куда ей идти? Домой? Но ведь скоро придет муж и ей придется собирать его в дорогу!.. Какая насмешка! Ее будут спрашивать, куда уехал Тартаренц… Подумают, что на фронт. Как ей смотреть в глаза людям, что ей сказать, когда принесут повестку? Так и не придя ни к какому решению, Ашхен свернула к дому Вртанеса.
Дверь ей открыла Цовинар. С детской непосредственностью она обняла Ашхен и сказала:
— Сколько у нас народу! Уходят воевать дядя Зохраб, Габриэл, дедушка Наапет…
— Как дедушка Наапет? — поразилась Ашхен.
— Ой, нет, нет, не дедушка Наапет, а те двое дядей, которые пришли с ним — один такой высокий, головой стукнулся о лампочку в передней…
Цовинар не терпелось сразу выложить все новости. Ашхен с улыбкой погладила ее голову и вошла в комнату. В первую минуту никто не заметил ее прихода, но Цовинар громогласно сообщила матери:
— Тетя Ашхен пришла, мама!
Седа приветливо поздоровалась с Ашхен и спросила!
— А где же Тартаренц? Как его дела?
— Он там, с Заргаровым, — неопределенно ответила Ашхен.
Седа поняла, что Ашхен не хочет говорить о муже. Она вполголоса объяснила Ашхен, кто их гости. Человек, который «стукнулся головой о лампочку», был, оказывается, Гарсеван, только что выступавший на митинге. Вместе со своим братом Аракелом он на следующее утро уезжал на фронт. Вместе с ними пришли их жены — Пеброне и Ребека — провожать мужей. Пеброне была в свое время сельской учительницей, влюбилась в Гарсевана и вышла за него замуж. Она и теперь еще выглядела молоденькой девушкой, несмотря на то, что у них было уже двое детей. От постоянного пребывания на воздухе лицо ее сильно загорело и даже слегка загрубело. Держалась она спокойно и уверенно. Ребека была намного старше Пеброне. Лицо ее говорило о твердом характере, а по натруженным рукам было видно, что она немало поработала на своем веку.