— Вот это мудрое слово! — воскликнул Михрдат.
— Эх, умереть мне за тебя, дед Наапет! Смотрите, Пеброне, Ребека, если только узнаю, что вы поперек воли деда Наапета что-нибудь сделали…
Шогакат смотрела на полного жизни Гарсевана, и в голове ее мелькнула мысль: «Ах, как было бы хорошо, если б Ара посчастливилось быть на войне вместе с этим человеком!» Слова Наапета заставили ее встрепенуться. Она очнулась от раздумья, вскочила и, взяв в руки бокал, взволнованно сказала:
— Идите, наши бесценные!.. Где коснется рука ваша шиповника, пусть покроется он розами, пусть и в темноте будет светло вам, и да не ступите вы ногой на порог бесчестных людей! Пусть рубит без промаха ваш меч, пусть отсохнет рука у врага и онемеет язык его! Идите вместе с моим Асканазом, и да поможет вам господь! Вернитесь с победой, живы-здоровы домой, к вашим семьям. Невестушки мои дорогие, дочери мои, вашему сердцу я стойкости желаю, чтобы крепко вы мужнину честь хранили, ваших защитников подбадривали, глазам злоумышленника шилом казались, глазам доброжелателя — розой!
Возможно, что Шогакат-майрик стремилась подбодрить не столько их, сколько себя, и чем дальше она говорила, тем тверже звучал ее голос. Она видела, что к ее словам внимательно прислушиваются все, даже дед Наапет и ее старший сын. А ведь до этого ей часто казалось, что они не нуждаются в ее советах. А теперь они с благоговением слушали ее… И это придавало ей новые силы.
…Несмотря на то, что утром все, кроме Шогакат-майрик, собирались поехать на вокзал, — расставаясь, сейчас целовались друг с другом. Зохраб с минуту не выпускал мать из объятий, он видел, что она с трудом сдерживает слезы. Прощаясь с Габриэлом, Шогакат несколько раз поцеловала его.
— Да сохранит господь матери ее единственного сына, родной мой!.. Почаще пиши матери, каждый день пиши, — повторяла Шогакат и, обращаясь к Михрдату, добавила:
— Ну, раз Сатеник не хочет выходить из дому, я сама приду к ней, в это же воскресенье приду, передай ей.
Габриэл подошел к Ара, Маргарит и Ашхен и несколько мгновений молча стоял перед ними. Он то смотрел на Ара, то переводил взгляд на Маргарит и Ашхен, не в силах произнести ни слова. Когда все, кроме Шогакат-майрик, вышли в переднюю, он сказал, понизив голос:
— Дорогая Маргарит, Ашхен-джан… прошу вас — заходите иногда к маме и пишите мне обо всем, что она поручит вам. Ей захочется, чтобы в письме слово в слово было так, как она сказала.
— Не беспокойся, Габриэл-джан, так и будем делать! — пообещала Ашхен и, обняв Габриэла, поцеловала его.
В этот поцелуй она вложила свои заветные чувства.
Глава десятая
САТЕНИК И МИХРДАТ
Выйдя от Вртанеса, Габриэл с отцом направились к себе домой. У них собирались провести ночь Наапет, Пеброне и Ребека со своими мужьями. Гарсеван и Аракел пошли на призывной пункт, куда им приказано было явиться на вечернюю поверку. После переклички они должны были прийти к Михрдату, чтобы провести вместе последнюю ночь перед отъездом.
Сатеник, с бьющимся сердцем ожидая возвращения сына и мужа, перекладывала в маленьком чемоданчике белье Габриэла… Бог знает, в который раз она одну за другой доставала вещи, прижимала их к лицу, целовала, обливаясь слезами, и вновь укладывала на место. Ее небольшая фигура, казалось, съежилась еще больше. Узнав три дня назад о том, что Габриэл едет на фронт, она почти перестала спать. От слез и бессонницы глаза у нее воспалились, исчез их блеск, придававший живость ее изможденному лицу. В присутствии жены Михрдат старался не выдавать своей тревоги и все эти дни исполнял за нее всю домашнюю работу и даже сам готовил обед. Так и теперь, придя домой, он занялся приготовлением ужина, чтобы накормить гостей.
Наапет подошел к Сатеник и ласково заговорил с нею, стараясь утешить и подбодрить ее. Но Сатеник словно и не слышала его. Она даже не взглянула на гостей. Обняв мать, Габриэл увел ее в свою комнату. Прислонив голову к груди Габриэла, Сатеник словно прислушивалась к биению его сердца и лишь спустя несколько минут глухо, протяжно начала ему что-то говорить.
Сатеник родилась и выросла в Битлисе. Пятнадцатилетней девочкой ее выдали замуж за человека, которого она впервые увидела тогда, когда священник во время брачного обряда соединил им руки. В первые пять лет после замужества она в присутствии посторонних не говорила с мужем, а когда оставалась наедине, понижала голос, чтоб никто, кроме него, не слышал ее голоса. Имени мужа она не называла, а говорила: «старший в доме», «твой брат», — смотря по тому, с кем шла беседа. Когда свекровь и свекор скончались, Абраам отделился от братьев. Лишь после этого Сатеник вздохнула свободнее, хотя по-прежнему оставалась в полном подчинении у мужа. Впоследствии семья Абраама переселилась в город Арчеш, на берегу Ванского озера; Абраам и здесь занимался своим ремеслом — он был золотых дел мастером. Когда началась первая мировая война, Сатеник была уже матерью троих детей. Старшему сыну Арпиару было уже двадцать два года. Родившиеся после него трое детей погибли во время какой-то эпидемии. Последыши — пятилетний Амбарцум и двухлетний Асанет были предметом ласк и нежных забот и родителей и старшего брата. Со взрослым сыном Сатеник говорила уже стесняясь, уважительно.