В течение первых 20 лет работы в Нюрнберге Франц Шмидт из всех тюремных начальников чаще всего общался с давнишним надзирателем Ямы Гансом Олером. По закону тому полагалось иметь жену и проживать в тюрьме. В крошечной тюремной квартирке вместе с ним ютились первая, а затем сменившая ее вторая жена, дочь, сын и две служанки. Помимо обязательного семейного статуса, все остальные требования к человеку, желающему занять столь непривлекательную должность, были по понятным причинам невысокими. Все усилия уголовного совета по улучшению правоприменения в тюрьме, по-видимому, сводились к ежегодным наставлениям надзирателю и его жене, чтобы они тщательно разъясняли обязанности новым сотрудникам. Совет неоднократно порицал, но так и не уволил Олера за многочисленные провинности его персонала, который происходил из той же сомнительной среды, что и сами заключенные.
Францу не пришлось долго ждать, чтобы столкнуться с некомпетентностью и коррумпированностью своих новых тюремных коллег. В ночь на 20 июня 1578 года вор, который должен был стать первой жертвой нового палача, совершил дерзкий побег из Ямы. По свидетельству современника, Ганс Райнтайн сбежал от пожилого пьяного надзирателя и скрылся через секретный подземный ход, ведущий к имперскому замку, который он, в свою бытность каменщиком, помогал строить. Вор использовал железный прут, чтобы вскрывать двери на своем пути и пробить дыру в потолке коридора под церковью Св. Зебальда, через которую он в конце концов и выполз на свободу. Как обычно, охранник получил нагоняй, но работу свою сохранил. Два года спустя был совершен еще один дерзкий побег, во время которого преступник точно так же обдурил охранника и посредством такого же прута пробрался в подземный ход — и снова этот случай повлек за собой лишь «суровое предостережение». Такие отчаянные побеги происходили на протяжении всей карьеры Майстера Франца, так же, как и самоубийства или приводившие к смерти драки среди заключенных. Городской совет неизменно реагировал на них, не привлекая внимания общественности, а просто инструктируя надзирателя и его охранников более тщательно обыскивать новых заключенных, чтобы определить, «есть ли у них нож, гвоздь или что-либо еще, что они могли использовать, чтобы навредить себе или сбежать».
По понятным причинам Франц Шмидт не хотел ассоциироваться с таким сомнительными личностями и местами, однако его ответственность за физическое состояние заключенных требовала частых посещений Ямы, а иногда и некоторых башен. Кроме того, все допросы, которые он проводил, будь то с применением пыток или без них, тоже проходили в Яме под ратушей — тесном, грязном, темном и по-настоящему пугающем месте, которое в целом соответствовало нашим худшим стереотипам о средневековом подземелье. Тринадцать камер — каждая около 3 квадратных метров, с одной узкой деревянной скамьей, соломенным тюфяком и ведром — едва могли вместить по два человека, которым было положено делить заключение, не говоря уже о группе дознавателей из двух–пяти человек, стоявших обыкновенно снаружи в коридоре, чтобы задать свои уточняющие вопросы в тусклом мерцании маленькой масляной лампы. Примитивное угольное отопление не спасало от зимней стужи, а несколько узких вентиляционных шахт, ведущих наружу, не делали гнилостный и сырой воздух внизу свежее. Лишь приговоренные к смертной казни бедные грешники наслаждались отдельными камерами, которые были немногим больше, или в течение трех своих последних дней купались в «роскоши» так называемого зала палача — единственной комнате во всей тюрьме с окнами на улицу. Когда Франц почти ежедневно пробирался лабиринтами коридоров — пытать упорствующего подозреваемого или лечить его после пыток, — единственным утешением для него было то, что визиты в эту выгребную яму греха и страдания, по крайней мере, оставались скрыты от посторонних глаз.