…Уже давно ушла из комнаты Татьяна Дьяченко, ушел Волошин, ушел Борис Николаевич, упорхнул Абрамович по спешным делам, а Путин все сидел в кресле, обхватив голову обеими руками и думал о том, что завтра скажет Купцову. Он вспомнил слова, оброненные на прощание дерзким поэтом, ниспровергателем авторитетов: «Если нищие писатели взбунтуются и перекроют Новый Арбат, я не смогу их остановить! Вы переполнили меру нашего терпения, запретив от лица ФСБ продавать книги меченосцев».
…Но кто издал запрет? Запрещенных книг в России не должно быть! Опять кто-то в ФСБ переусердствовал. Надо позвонить Патрушеву, разобраться, зачем обозлили писателей. А может, это сделано преднамеренно? Чтоб восстановить их против меня? Купцов прав. Писатели — непредсказуемый люд. Особенно нищие писатели. С сытыми, «ручными» писателями Брежневу было легче. Но кто мог предвидеть Великий литературный крестовый поход? Кто отслеживал настроения в писательской среде? А вдруг и в самом деле восстанут писатели? Загомонят на площадях, перекроют Новый Арбат… Как их усмирять? Танками? Милицией? Разгонять брандспойтами? Глупо. Не оберешься позора. Поднимет шумиху вся мировая пресса. Надо же — в России восстали писатели… Забрали их дом. Забрали поликлинику Литфонда, забрали дачи, Центральный дом литераторов… Но кто мог позволить его приватизировать? Неужто и тут рука Татьяны Дьяченко? Или просто наше русское головотяпство… Мудакизм чиновников, готовых все продать, все оформить в собственность за взятки. Нет, писателей нельзя душить танками. Интеллектуалов надо душить в объятиях. За писателями может пойти вся Москва. Писателей москвичи любят. Они сумеют разбередить народ. А мы игнорировали их три стачки весной у Белого дома. Никто даже не соблаговолил выйти и поговорить. Но что делать с «Домом Ростовых»? Как выгнать азербайджанцев? Надо срочно просчитать ситуацию еще раз…
17
Слух о том, что писатели торгуют запрещенными книгами на Новом Арбате, всколыхнул всю Москву. На лотки Потянулись падкие на солененькое, перчененькое, остренькое, хмельное и задиристое чтиво. В обмякших читательских массах, расслабивших мозги на телесериалах «мыльных опер» и опусах агитки Березовского «Однако», запузыриась, забулькала, как в заряженном аккумуляторе, жизнь, затеплилась извечная любовь советского человека к книге, к запрещенной книге. Интересен был сам факт — что можно сегодня запретить? Нерекомендуемый властями «Майн Кампф» никого не интересовал, перестройка и переплавка русской жизни нанесла России такой сокрушительный удар, о котором не смел и мечтать чокнутый фюрер. Власти уже третий год подряд не решались проводить перепись населения в стране, демос катастрофически таял.
…Уличные дискуссии не приняты в Москве. Москвичи — народ холодный, сдержанный, не привыкший обнаруживать свои эмоции и пристрастия на людях. Погруженные в мелочные заботы — как бы свести концы с концами, прокормиться и одеться, — они вяло идут на «духовный» контакт с незнакомцем в силу патологического, гипертрофированного индивидуализма. Москва — это город одиноких больных душ, утративших межмолекулярные связи, аморфная масса, не способная мобилизоваться усилиями воли в кристаллическую решетку, без которой слово «народ» теряет всякий смысл. Эти одинокие задроченные души вяло реагируют на юмор. Москвича трудно расшевелить и вызвать на откровения, в отличие от киевлянина или одессита, который готов забыть обо всех своих делах и часами рассуждать на Соборной площади, какой замечательный мужик был граф де Рибас и как не повезло Украине с Кучмой. Москвичи равнодушны к большой политике, к официозной жизни Кремля. Но всех волнуют закулисные тайны, кремлевские жены, сталинские жены, жены Жванецкого или Лужкова. Москвич — это типичный мещанин. Он живет не сегодняшним, не завтрашним, а вчерашним днем. Он долго пережевывает прошлое, как жвачку. Но иногда у него, как у человека, приговоренного к публичной казни на гильотине, пробуждается странное желание заглянуть в будущее, не очень далеко, хотя бы в завтра или послезавтра. Чаще всего это случается осенью, когда жухнут листья и воздух особенно активно ионизируется перед наступлением холодов.
…Писатели у книжных лотков выполняли роль катализаторов духовного брожения толпы, неосознанных, закисших коллективных желаний слабобулькающего сусла, из которого методом возгонки надо было выгнать спирт, способный к горению. Они были инспираторами бесед на животрепещущие темы. Но споры возникали хаотично. Даже искрометный Уткинсон не мог вот так, с ходу, спровоцировать демос на жаркие дискуссии. Демос от дискуссий отвык с семнадцатого года. Костерок прений горел, но горел вяловато, с дымком, как иструхший, отсыревший валежник.