— В этой традиции есть нечто такое, что пробуждает в некоторых кающихся самое худшее. Я сопровождал епарха во время его пребывания в суб-епархии Фафан, и там была та же самая проблема. Так что… — Он сделал жест, взмахнув серо-красным рукавом.
Шира поглядела налево. У подножия выгнутого дугой моста было установлено что-то вроде узких трибун, и, когда Кальпурния посмотрела на них, ей пришлось подавить улыбку. Тридцать чиновников Экклезиархии в темно-красных и белых как кость рясах, надзиратели кафедральной Палаты Ордалий, теснились по десятеро на одной скамье, почти плечом к плечу, в одинаковых позах: руки скромно сложены на коленях, лица смотрят вперед с неподдельной внимательностью. Возле каждого из них стоял маленький треножник, на котором покоился медный футляр размером не больше, чем обойма пистолета, и из каждого футляра пристально глядел единственный немигающий металлический глаз. Все глаза смотрели на отдельные клетки, и у всех людей на трибунах правый глаз был заменен гнездом для кабеля связи — кожа вокруг глазниц все еще была красной, так как операции произвели недавно. Она снова скрыла улыбку: как только она их увидела, на ум сразу пришли орнитологи-любители, которые точно так же, подобравшись, сидят в укрытии и разглядывают стаю каких-то редких птиц, что чистят перья прямо перед ними.
— По одному на каждую клетку. — Симова повел рукой шире, охватывая клетки на цепях позади. — Механический глаз делает пикт-запись, которая постоянно хранится в соборе, но контролирующими элементами служат члены нашего собственного духовенства, не сервиторы. Это важно. Прежде чем любого из заключенных признают искупившим вину и спустят, надзиратель, наблюдающий за его клеткой, должен подтвердить, что тот никоим образом не отягчил свои грехи. Так что тот, кто швырял в нас грязью, поплатится за это. Хотел бы я знать, что такого в этом наказании, что оно двигает людей на подобное.
Шира ответила не сразу. Она смотрела на клетки, заложив руки за спину. В ближайших можно было разглядеть кающихся. Некоторые сжимали прутья, глядя вниз, другие качались взад-вперед и колебали свои клетки, другие сидели, привалившись к стенке, порой свесив ногу или руку сквозь отверстие в полу. Один, что был ближе всех, в клетке, висящей над наиболее грязной частью мостовой, склонился над маленьким помойным ведром, привинченным к решетке, и деловито загребал что-то в ладони. Фигуры на большей высоте представляли собой лишь темные оборванные силуэты на фоне стены улья, а самые дальние клетки казались не более чем точками. Она прищурилась, пытаясь разглядеть самую высокую из них, что висела в середине улицы, но разобрать, что делал сидящий в ней человек, — если вообще что-то делал, — было невозможно.
Кажется, еще оставалось время, так почему бы не скоротать час-другой, продолжая разговаривать с Симовой. Шира показала на группу младших дьяконов, которые стояли вдали и одевались в прорезиненные плащи.
— А что конкретно они выслушивают? Особое песнопение, молитву? Или у всех по-разному?
Словно по сигналу, священники двинулись процессией под клетками, и кающиеся над ними хором закричали и завыли. Тот, что рылся в помоях, бросился к прутьям и начал швырять грязь вниз. Священники пониже натянули капюшоны и безразлично прошли мимо него.
— Это зависит от преступления, как вы понимаете. Оно определяет то, что они пытаются донести до процессии, а также положение клетки. Те, что ниже всех, совершили банальные проступки — по неосторожности нарушили религиозную церемонию, проявили мелкое неуважение к представителю духовенства… Ну, об остальном вы можете сами догадаться. Все, чего мы от них требуем, — это короткая клятва в искреннем раскаянии. В большинстве своем им удается докричаться до жрецов при первом же прохождении, и через пару часов их выпускают из клетки. Немного дольше для тех, у кого косноязычие или иная проблема с речью. В Фафане как-то раз была горловая лихорадка, и, как я припоминаю, даже самым легко наказанным кающимся пришлось провести в клетках несколько дней, прежде чем священники доложили, что слышали обет раскаяния.
— И это сочли приемлемым?