Она посмотрела куда-то за мою спину — находившаяся там миссис Парсонс, как я понял, дирижировала всем этим спектаклем. Реакция режиссера Бекки не обнадежила.
— Полагаю, это все, — разочарованно вздохнула она и отступила обратно в тень.
Следующая женщина оказалась гораздо старше и выше ростом. Когда она вышла в круг света, я заметил морщинки в уголках ее глаз. Темные волосы были подстрижены коротко и небрежно, как будто над ними потрудились тупые ножницы парикмахера-дилетанта, а кожа ее была белой как мел.
— Меня зовут Джулия, — сказала она тихим голосом и улыбнулась. — Я отличаюсь от большинства здешних женщин. В этом нет ничего плохого — в том, чтобы не походить на других. У нас в Эшленде много своеобразных людей. Например, моя младшая сестра не ходит вертикально, а ползает по полу, как зверюшка. Возможно, у нее синдром хронической необучаемости. При этом она коллекционирует убитых ею красно-черных москитов. Она наполнила ими уже несколько больших банок. Это необычно, однако наши люди относятся с пониманием. На моей улице живет один любитель животных, который делает чучела из своих умерших питомцев и в погожий день выставляет их всех во двор — получается так, будто они резвятся на свежем воздухе. У него есть чучела собак и кошек, а также чучело длиннохвостого попугая, которое он сажает на ветку дерева. Мы ничего не имеем против такого чудачества. И еще у нас, конечно же, есть Игги Винслоу. Трудно найти человека, более непохожего на других людей. Он регулярно подстригает газон у дома одной давно умершей женщины. Мой отец по вечерам сидит в кресле с газетой или смотрит телевизор, а моя мать сидит на кушетке, листая поваренную книгу с намерением приготовить на ужин что-нибудь повкуснее, но в результате вся ее стряпня получается на один вкус. Эти двое никогда не разговаривают друг с другом… Так что у нас нет недостатка в своеобразных людях. Суть в природе моего отличия от других. Мне уже тридцать лет, но я никогда не знала мужчины, потому что все эти годы ждала твоего возвращения в город. Наши люди — особенно молодые парни — считают это чудачеством похлеще всех прочих. Их удивляет, как это можно беречь свою невинность для человека, о котором неизвестно, где он находится и появится ли он здесь вообще. Они, конечно, знают связанную с тобой историю, но в них нет истинной веры. А во мне она есть. И я ждала много лет. Интересно, что они думают теперь? Ведь я и есть та самая упоминаемая в предсказании «наименее вероятная» кандидатура — как раз потому, что я наиболее вероятна, ибо я истинно веровала. Я чиста, ибо я сберегла свою чистоту для тебя, Томас Райдер, сын Люси. Мы здесь потеряли все, что имели. Мы долго влачили убогое существование, смирившись с этим фактом. Мое самое первое детское воспоминание связано с фестивальным шествием, с проплывающими мимо платформами на кузовах грузовиков и грудами огромных, сочных арбузов. Это было у нас в крови, передаваясь из поколения в поколение. Что-то вроде наследственного инстинкта. Ты не представляешь, какие чувства мы все испытывали при виде Арбузного короля с этой коркой на голове и сухим стеблем в руке, когда он махал нам, проезжая по улицам города. Я хочу вернуть прежние ощущения. И я жду, когда ты посеешь в меня свое семя. Я так долго об этом мечтала, так долго ждала. Сделай это, пожалуйста.
Она отвесила мне легкий поклон и попятилась в тень. Слава богу, я тоже сидел не на свету, и никто не мог заметить, как сильно я покраснел.
Спустя мгновение появилась новая женщина. Молодая. Она остановилась на границе светового круга так, чтобы свет падал лишь на одну половину ее лица.
— Мистер Райдер, — сказала она. — Меня зовут Кара, но, кроме своего имени, я не могу сообщить вам ничего достойного внимания. Впрочем, есть у меня одна вещь, привлекающая внимание. Из-за нее-то я сюда и пришла.
Она повернула голову и продемонстрировала мне другую сторону лица, поперек которого — от верхней части уха до подбородка — тянулся длинный розовый шрам. Он походил на кусок веревки, вживленный под кожу. Я не смог удержаться: при виде этого шрама меня передернуло как от боли.
Женщина улыбнулась:
— Ну вот, теперь вы знаете, почему я здесь. Это случилось, когда мне было шесть лет. Я вскарабкалась на спинку дивана и попыталась по ней пройти, изображая из себя акробата. Падая, я опрокинула журнальный столик, на котором стоял стакан чая. Стакан раскололся на полу, а я проехала лицом по осколкам.
Она взглянула на меня и грустно покачала головой:
— Женщине со шрамом во все лицо трудно заставить себя часто бывать на людях. Конечно, это обстоятельство освободило мне время для чтения. Я очень много читаю, мистер Райдер. Но в сердечных делах… — Она дотронулась до шрама. — В сердечных делах это большая помеха. Да, мне случалось влюбляться. Моя мама всегда говорила: «Если ты будешь держаться как красивая женщина, знающая себе цену, люди признают тебя таковой». Но мама ошибалась. Любовь не может преодолеть все, я убедилась в этом на собственном опыте. Она не способна преодолеть даже это. А если она не способна это преодолеть, какой от нее толк?.. Сейчас все, чего я хочу, — стать частью этой истории. Как самая безобразная женщина в Эшленде, я вполне гожусь на роль «наименее вероятной». Мы все состоим из историй, вы сами это знаете. Только истории нам и остались. Истории о войне, истории о неграх, истории об арбузах, истории о любви. Вот к чему я стремлюсь. Мое соединение с вами должно начать новую главу в истории Эшленда.
Она подошла ко мне ближе, гораздо ближе, чем ее предшественницы, опустилась на колени и с отчаянием посмотрела мне в глаза.
— Вам случалось ощущать себя призраком, мистер Райдер? Я хочу сказать, невидимкой? Не в буквальном смысле — я говорю о том состоянии, когда окружающие просто не замечают человека или воспринимают его не таким, каков он есть на самом деле. Весь остальной мир занят своими делами, а ты находишься в его центре и в то же время как бы вне его, глядя на других людей со стороны и пытаясь окликнуть их: «Эй, посмотрите, я здесь! Это я!» Но, как это бывает во снах, ты не можешь подать голос, не можешь сделать ничего. Тебе остается лишь надеяться, что кто-то вдруг тебя заметит и узнает, разглядит твое истинное лицо. Знакомы вам эти чувства?
Я кивнул.
— Прикоснитесь ко мне, — попросила она.
— Что?
— Прикоснитесь ко мне.
Она закрыла глаза и вытянула вперед загорелую руку. Чуть помедлив, я потянулся ей навстречу. Когда мои пальцы находились уже в каких-то миллиметрах от ее руки, я поднял глаза и посмотрел ей в лицо, сейчас хорошо освещенное. Обе его половинки выглядели как лица двух разных людей.
— Ну же! — сказала она, не раскрывая глаз. — Просто прикоснитесь. Иногда бывает достаточно одного лишь прикосновения.
Я дотронулся до ее шрама. Она вздрогнула; улыбка исчезла с ее губ. Чувствовалось, что она очень хочет открыть глаза, но борется с этим своим желанием. Дыхание ее стало коротким и прерывистым.
— Вот так! — сказала она наконец, открывая глаза и глядя на меня в упор. — Я больше не призрак. Пока ощущаю прикосновение, я не призрак. Хорошо бы сохранить это ощущение навсегда.
— Миссис Парсонс… — послышался голос Люси, уже открывавшей дверь гостиной.
— Не входи, Люси! — мгновенно среагировала миссис Парсонс.
Но Люси то ли не расслышала, то ли не обратила внимания на предупредительный возглас. Она распахнула дверь и быстро вошла в комнату, застав весьма пикантную ситуацию: стоящую на коленях женщину и меня, прижимающего пальцы к ее изуродованному лицу.
— Ну и ну, — сказала она. — Я и не знала, что белые люди делают это таким манером.
— Люси! — строго сказала миссис Парсонс.
— Привет, Люси, — подал голос и я, пытаясь улыбнуться.
И внезапно я почувствовал, как кровь быстрее заструилась в моих жилах. Что-то непонятное творилось со мной при одном взгляде на нее или когда она оказывалась поблизости. Увы, это было все, что я мог: взглянуть, разминуться в коридорчике по пути к ужину, уловить ее запах в моей комнате после того, как она там прибралась, ощущать ее присутствие повсюду в этом доме, хранить в кармане ее давешнюю записку… До той поры мы с ней не перемолвились ни единым словом.