— Вот и все, — объявляет он, тиская Джека за загривок. — Ты молодец.
Джек умно наклоняет голову, позволяя целовать себя в лоб, почесывая шею.
— Думаю, поспать ты сегодня можешь и на диване, вон какой чистый, — фыркает Ян. — Ты чем его мыл?
— Чем попало, он вырывался, я лил все подряд… Зато теперь наш адский пес пахнет мятой.
— Хорошо, что ты не взял мыло для рук, оно с вишней, — ухмыляется Ян. — А мой шампунь…
— Можешь с ним попрощаться. С меня новый.
Они смеются, а Джек радостно тявкает в унисон.
— Ян? — расслабленно зовет его Влад, чрезвычайно довольный и счастливый тоже, как и пес. — Мы нашли кое-что — не зря лезли в эти буераки. Медальон жертвы — нужно копать там. С утра повезем группу с лопатами.
— Вы оба молодцы, — соглашается Ян, гладя Джека и улыбаясь Владу. Они мурлыкают.
========== 23. Мабон ==========
Нет инквизиторам покоя ни днем, ни ночью — если бы речь шла о дежурствах по долгу службы, Ян запросто бы смирился, но какая-то неведомая сила подхватывает его во сне, тащит, волочет. Каждому знакомо ощущение падения, предшествующее неглубокому беспокойному сну, но сейчас Ян чувствует, как кто-то чутко ловит его, придерживает, ставит на землю и даже заботливо отряхивает.
Пахнет лесом, недавно умытым дождем. С полминуты Ян сонно жмурится, протирая глаза. Понимает, что он спит сейчас на скрипучем старом диване, свернувшись клубком, но в то же время шагает по мягкой траве босыми ногами. Белеет россыпь свежих цветов — Яну жаль на них наступить. Веет туман.
— Это не настоящий лес, Ян, иначе нас заели бы уже комары! — позванивающий голос зовет его, и Ян оборачивается, чтобы увидеть за спиной сидящую под особо широким кряжистым дубом женщину в простом темном платье. Катарина Войцек.
Пахнет деревом. В руке ее сверкает охотничий широкий нож, которым Катарина неторопливо, что-то насвистывая, обтесывает толстую отломленную ветку, что лежит у нее на коленях. Щепки сыплются во все стороны.
Убирая за ухо черную длинную прядь, она взмахивает Яну ладонью, приглашая устроиться рядом. Подстилка из травы и мха кажется заманчиво мягкой и потому — нереальной. Все в этом сне придумано, вытащено из самых романтических мечтаний — из чего еще строить тихий уголок? Должно быть, это память Катарины, не его — откуда бы у инквизитора взяться таким мирным картинкам, словно бы вставшим со страниц детской книжки…
— Что-то случилось, пани Катарина? — вежливо спрашивает он, ища на вечно молодом лице отпечатки тревог.
— Захотелось повидать семью в Мабон — как всякому уважающему себя духу, — смеется она. — Скучно гулять меж мирами и не видеть знакомых лиц. В такие дни границы истончаются, и мне проще всего проскальзывать…
Она похожа на внука — те же хищные черты, серый, волчий проблеск глаз и опасная ухмылка, но Яну давно спокойнее всего с ними. С адскими псами и звероватыми Войцеками.
— Мабон? — переспрашивает Ян, лениво постукивая пальцем по шершавой древесной коре за спиной, желая проверить истинность всего, что он чувствует. Листва шумит, в небе перемигиваются звезды. — Это какой-то кельтский праздник? Нет, осенний — Самайн…
— Такой взрослый инквизитор, а не знает таких простых вещей! — стариковски ворчит Катарина, и Ян запоздало вспоминает, что ей около трех сотен лет, но тут же опасливо прячет мыслишку под прочей шелухой. — Это равноденствие! — веселясь, кричит Катарина, вскидывая свою поделку к небу. Ян уже может приметить, что это нечто вроде магического посоха. — Время славить землю за урожай, радоваться и пить… Теперь уж его забыли, но когда-то я отплясывала у костров, чтобы снова был сытный год.
Работа Катарины, мерные движения ее рук, переплет песни — все это успокаивает его, и Ян осторожно прислоняется лбом к ее теплому, настоящему плечу. Не ему бояться мертвых. От Катарины пахнет лесными травами и сухим деревом, что пылает лучше всего.
— Почему бы не явиться Владу? Вас связывает кровь — должно быть, легче дотянуться, — предлагает Ян, отходя к окну. — Он будет рад вас видеть.
— Он не одинок — я рада за него, — улыбается она безмятежно, поднимая лицо кверху, позволяя лунному свету потопить ее. — Мертвым лучше оставаться подальше — наше время прошло.
— Вы боитесь?
— Возможно, — фыркает Катарина. Нож впивается в дерево. — Все время забываю, какой ты хороший инквизитор, Янек, таким милым мальчиком ты выглядишь.
— Все на это ведутся.
Пряча довольную улыбку, он продолжает наблюдать. Песня, мычанием рождавшаяся, но разносившаяся по лесу чистым звуком, затихает, обрывается, и Яну жаль терять призрачную ниточку ее мелодии.
— Меня не было рядом, когда я была нужнее всего — зачем приходить, опоздав, — горько говорит Катарина. — Всегда я жила для себя. И Смерть я обманула тоже — для себя.
— Смерти неугодно вас ловить. Может, не так уж плохо кому-то дать немного свободы от вечных правил и отправить в прогулку по мирам.
— Спасибо, Янек. Расскажи мне что-нибудь про моего непутевого внука, — просит она. — И нет ли у тебя сигарет? Пока бродила по изнанке, больше всего мечтала о вкусе табака…
Небрежно Катарина откладывает почти готовый, оточенный посох, похожий на трость, и Ян покорно ложится на колени этой удивительной женщины, чувствуя, как она зарывается тонкими пальцами в отросшие разлохматившиеся волосы — приятно, тепло.
— Спойте еще. Пожалуйста.
— Какой ты вежливый, — довольно хихикает она. — Влад всегда засыпал под эту песню.
Катарина поет, улыбаясь. А по черно-синему поддельному небу пролетают, падая, искорки-звезды.
========== 24. День превратился в ночь ==========
В Петербурге к бедствиям относятся отчасти философски. Город, который и так пытаются залить, потопить, отправить на дно, подобно полузабытой Атлантиде, переживет и грозу в новогодние праздники, и снегопад посреди летнего дня. Малейшая ошибка в магических расчетах — и на город обрушатся громы и молнии. На улочке, где живет незадачливый колдун или алхимик, вечно не рассасывается тучевой тяжелый заслон. Если не идет дождь из рыб — уже славно, а коли все же пошел, то радуйся, что он не из камней.
В тот день погода устанавливается славная, по-сентябрьски теплая, хотя перевалил за половину октябрь, дополз, дотащился тяжелой осклизлой тущей — и вдруг расцвел сказочной золотой осенью… Солнечный свет гладит по щекам, и Белка радуется, веселится. Она вытаскивает Сашу на прогулку, а на работе в кои-то веки нет завала, можно дышать полной грудью. Улыбка Белки внушает ему уверенность в завтрашнем дне. С одной половины темно, глухо, но отблески ее света заливают все…
В центре города много народа, как и всегда. На Невском людно. Им не привыкать проталкиваться через туристов, ослепительно вспыхивающих вспышками, пораженно глядящих на стройные дворцы, на тенистые скверы и ровные памятники с прямыми осанками. Должно быть, Саша пропащий человек и глупый инквизитор, если самым потрясающим в этом городе, смешивающим все, что возможно и нет, ему кажется обычная демоница с огненной косой и рыжим пушистым хвостом.
— Смотри, погода снова портится, — расстраивается Белка. К груди она прижимает горячий стаканчик кофе, запрокидывает голову, и ее улыбка немного меркнет. — Кажется, темнеет.
Чернота, которой наливается, пухнет небо, Саше совсем не нравится. Он шарит по карманам в поиске какого-нибудь амулета-измерителя, но все они остались на работе. Чутье и так подсказывает, что творится неладное. Странная дымка скапливается вокруг солнечного диска, окутывает его, цепко схватывает. Инстинктивно дернувшись к Белке, Саша приобнимает ее за плечи, разрываясь между желанием бросится прочь с ней, спастись, затеряться в переполошенном городе, и выскочить прямо на тьму: это долг инквизитора гонит его вперед.