Народ воздевает головы, кто-то поднимает телефоны и снимает — такова реальность их века, соединившего бабкино колдовство и хитрые технологии, с которыми не расстаются ни демон, ни человек. Если солнце станет падать им на головы, они продолжат записывать видео.
— Что происходит? — пугается Белка, притискиваясь к нему, пряча нос за отворотом куртки. На них напирают со всех сторон, прижимают, и она испуганно вздрагивает. — Саш, что это? На нас напали?
Останавливаются машины на дороге, на ближайшем мосту кто-то с лязгом железным сталкивается. Визги полицейских сирен Саша слышит отдаленно, затаивает дыхание. Куда внимательнее он смотрит на реку, бушующую, бьющуюся о каменную набережную. Сейчас вода кажется сжиженным мраком — отражает небо.
Без всеведения страшнее всего, потому что Саша помнит то ощущение могущества, когда он читал нити мира, когда предрекал, никогда не ошибаясь — слепой оракул зрит точнее всего. Сейчас он ни капли не отличается от вопящих петербуржцев и гостей города.
— Затмение, — говорит Саша, из неподатливой памяти вытаскивая слова. Вспоминается туманно урок. — Нас учили… Когда происходит стихийное бедствие, завязанное на магии, открываются врата из другого мира.
Порыв ветра едва не сбивает их с ног — они стоят, накрепко сцепившись, забыв обо всех остальных — о тысячах миров. Единственное, что имеет значение: не потерять равновесие и удержать Белку.
Солнце заслоняет плотная черная пелена, закрывает, льнет к свету и жадно пожирает его. Где-то слышится треск, звон. Громкий крик — вороний. Шорох крыльев оглушает, и Саша теряется в ощущениях. День обращается ночью, темнота наваливается с обеих сторон, сходится, захлестывает его.
Когда он открывает глаза, слепой и зрячий, небо расчищается, расслаивается чернота. Толпа выдыхает — все живы. Резко пахнет озоном и почему-то — сладким, яблочным.
— Любит же этот кто-то, — фыркает Белка, несмело отнимаясь от Саши, подрагивая хвостом, — являться из другого мира с таким пафосом. Нужно ввести какие-нибудь правила движения, в конце концов!
Саша согласно мычит.
========== 25. Красная луна ==========
В клубе «Красная луна» никогда не стихает музыка. Каждую ночь здесь сияет неоновыми алыми огнями широкий танцпол, на котором дико перемешиваются люди и нелюди, неразличимо мистические, потусторонние… Музыка бьет по ушам, уничтожая, втаптывая их в пол. Зачаровывает ритмичными ударами, уводит, отключает голову. Каждому нужно спасение, омут, куда можно бултыхнуться с головой…
Возле бара почти свободно, и это несказанная удача. Тесный жар — на танцполе, тут же можно спокойно дышать. Томная ведьма обводит пальцем край бокала, пришептывает.
— Макабр, — вздыхает кто-то, наблюдая за танцующими; судя по острым контурам рожек — бес. — Данс-макабр — уж точно. Как думаешь, инквизиторство?
Ему приходится немного повысить голос, чтобы перекричать грохот.
— Думаю, мы должны глядеть в оба, чтобы заметить… Та девушка справа! — вдруг прерываясь, говорит другой, незаметным кивком указывая на роковую красотку, манящую тонким пальцем глупо улыбающегося мальчишку, одержимо тянущего к ней руку.
— Брукса, однозначно, — протягивает бес.
— Согласен. Она хорошо держится: другая кинулась бы прямо здесь, не уводя. Однако хороший у нее аппетит: третий за неделю!
Лениво посматривая, бес оглаживает взглядом ее, слишком красивую, словно бы нарисованную, высеченную безумным скульптором, а после шагнувшую с постамента легко и невесомо. Тонкое изящное лицо, бархат черного узкого платья, полные алые губы… За ними — шилья тонких клыков, вот-вот готовых впиться, растерзать.
— Идем или еще по рюмочке? — весело повторяет он, удивительно беззаботный. — Не успеет она его сожрать — вампирши любят растягивать удовольствие. Прелюдия — самое важное… Зато возьмем ее на тепленьком — возможно, буквально. «Кровавую Мэри», пожалуйста! — вскрикивает бес, взмахивая рукой бармену.
С громким клекотом брукса подается вперед, и толпа волнуется, брызжет в стороны, крича. Мальчишка взвизгивает, путаясь в ногах и падая, нелепо суча руками. Красавица оборачивается ночным кошмаром — неоновые полосы кроваво расцвечивают хищное, звериное лицо.
— Стоять! — Тень срывается с высокого барного стула. — Инквизиция, вы арестованы!
Залпом опрокидывая в себя поставленный барменом шот, бес бешено улыбается, а потом торопливо кидается вслед за напарником, выдирает пистолет на ходу. Его спасение — таково. Тоже воет, зовет, гремит пульсом в ушах.
В «Красной луне» ни один вечер не проходит тихо.
========== 26. У каждой женщины должна быть змея ==========
Бывать в гостях у Ярославы Игоревны любят все. Старушка живет одна — другая бы завела для приличия ведьмински черного кота, но у нее в квартире пусто и тихо, как в музее. Диковин, расставленных по полкам, хватит на целую выставку, и дети приходят к ней, чтобы поглазеть на причудливые вещицы, мерцающие за чистыми стеклами старинных сервантов, и чтобы послушать странные сказки, похожие на быль — старую, полузабытую. Рассказывать Ярослава Игоревна умеет, загадочно прижмуриваясь, величественно кивая головой.
О ней будто бы никто ничего не знает — она однажды появилась, но словно всегда была здесь, знает их наизусть. Сухонькая старушка со следами огненной рыжины в волосах. Поможет, за чем не обратись: и соль, и сахар одолжит, и рецепт, и советом угостит — расплывчатым, но мудрым. Взрослые побаиваются ее за проницательность, за опасный огонек, иногда проскакивающий в ярких, не старушечьих глазах. А дети обожают ее и всегда заскакивают навестить.
Холодным осенним вечером Витя и Маша Владимировы сидят в ее большой гостиной, уплетая шарлотку и слушая неторопливый рассказ Ярославы Игоревны про детей, заблудившихся в лесу и выведенных лесарками — лесными духами. Свет приглушен, тонет в углах, в мягком восточном ковре, расстеленном на полу.
— А мы на даче домового видели! — восклицает Маша гордо. — Такой ежик, только взгляд у него человечий…
— О, вот как… Домовые, надо же? — удивляется Ярослава Игоревна, расслабленно улыбаясь, откидываясь на спинку скрипучего кресла-качалки. Верит — верит им больше занятых родителей, потому что сама — часть того древнего мира, осколок его, обломок… — Когда-то были времена, когда в каждом доме, в любой избушке жил свой дух-хранитель, маленький помощник. Таким платили молоком и хлебом, оставленным на ночь, а они верно оберегали семью от бед и нашептывали удачу, пока те спали.
Восхищенно молча, они слушают, а сами переглядываются и подмигивают, но и жевать шарлотку не забывают. Пахнет яблоками — как будто бы свежими, наливными и спелыми, как в детской сказке… Покатишь по блюдечку — все расскажет, поведает.
— Одна моя славная знакомая, Катарина, готовит шарлотку с клюквой и крыжовником, — делится Ярослава Игоревна, сплетая длинные тонкие пальцы. — Эх, у нее получаются отличные пироги. А вот я вечно кладу слишком много сахара.
— Сладко — это только лучше! — бубнит Витя с набитым ртом и солнечно улыбается. — У вас очень вкусный пирог, бабушка, правда!
Маша осматривается, косит на сервант. Там, за дверцей, старый змеиный скелет — не пожелтевший, молочный кипень. Он изгибается там, точно живой, прячется от всего белого света, неизмеримо хрупкий. Притягивает взгляд, завораживает, увлекает, и Маша не может оторваться. Гнутая линия позвонков, тонкие призрачные ребра, хищный черепок. Одна из загадок, ответ на которую никогда не изведать.
— У каждой женщины должна быть змея, — девчоночьи подмигивая, соглашается Ярослава Игоревна, берет со столика расписную чашечку с крепко заваренным черным чаем. Глаза теплые; сладки, как и весь этот неспешный вечер.