Влажное и липкое, мальчику нравилось, как безжизненная плоть принимает его в себя. Ему нравился едкий едва уловимый запах крови, её вязкий вкус на своих губах.
Давно, очень давно он мечтал о том, что сможет убить этого мерзавца, и вот, заветный час настал, а вместе с ним — воля. Долгожданная бесконечная воля.
***
И это даже обидно!
Сидя в пустой, убранной и чистой квартире, с окнами нараспашку и запертой на замок дверью, Арчи рыдал. Это правда обидно. Именно тот, кому он искренне желал самой жестокой смерти из всех возможных, умер почти что своей смертью, оставив сыну возможность только поиздеваться над своим трупом. Ведь куда лучше, куда заманчивее была перспектива видеть, как эта сволочь страдает, как сопротивляется, цепляется за ускользающую жизнь — и подыхает от руки того, над кем сам издевался всё это время. Но что есть, то есть.
Даже сделав убийцей, мир не позволил ему насладиться агонией своей истинной жертвы, ну не смешно ли это?
По локти в крови, грязный от пыли и пота, с ноющим от недавних побоев телом, мальчик лежал на постели отца и смотрел в потолок.
Если родители Карла поверили его звонку, то, наверняка, уже оповестили полицию.
Будут стучать в квартиру. Будут допрашивать. Карла и убитую собаку тоже наверняка уже нашли. К концу дня его, Арчибальда, наверняка поймают и посадят. В лучшем случае ждёт очень неприятный детдом, в худшем — колония. И там, и там неприятно, но сносно. А сейчас есть всего пара часов, может быть, даже меньше: в квартиру или будут ломиться, или откроют силой, и обнаружат его тут, как есть, со всеми доказательствами его вины во всём. В гордыне, в зависти, в слабости и тщедушии. А ведь всё, чего он хотел, чего он хочет — это счастья. Это простое человеческое счастье в том мире, где ему было хорошо, и куда теперь не может уйти.
— Что, что вы ещё от меня хотите? — прокричал он, смотря в серый потолок. — Что мне нужно, чтобы доказать своё право на жизнь? Я не хочу, не хочу этот мир. Я хочу домой, — кричал он, ударяя головой о подушку, погружаясь в пучину истерики.
Чем дальше, тем больше происходящее походило на страшный, слишком затянувшийся сон, от которого он всё никак не мог проснуться.
В Карпе у него было всё: друзья, дом, любимая, имя мастера, незавершённое дело, а здесь, здесь что? Скучная серая реальность, судьба неудачника, издевки со стороны старших и снисходительно-товарищеские отношения сочувствующих — и всё. Там он — мастер ледяных ступеней, почти режиссёр театра мертвецов, а тут — убийца и обездоленный школьник. Сирота, которого ждут или исправительные работы, или приют для душевно-больных.
Простонав, ребёнок посмотрел на открытое окно спальни. Там — всё такой же светлый и ясный день. Встал на подоконник и посмотрел вниз.
Детская площадка. Мамы с колясками, старушки на лавочках. Всё, как всегда. Птички поют, солнышко светит, никто даже и не думает заходить в тёмный и серый подъезд.
Всего шаг — и всё кончится.
Зажмурившись, Арчибальд попытался представить, как падает, как его тело, объятое порывом ветра, летит вниз и с шумом разбивается об асфальт — и отпрянул в спальню. А вдруг не сработает? А вдруг теперь он наказан? Но куда ещё, если не так? Как теперь жить дальше?
Он пришёл сюда с целью убедиться, что терять больше нечего. Что получил своё место по праву, не занял чужое — и теперь его прогоняют? Вот так просто взять, не пустить? Ни белого сияния, ни высокой арки ворот, ничего, кроме серой рамы окна и таких же серых туч над кронами деревьев. Просто бросить его со своими проблемами, как есть, ничего не сказав? Это по их мнению счастье?
Шумно выдохнув, Арчи закрыл лицо руками и снова сел на постель.
Думал. Думал много, о разном. О том, как хорошо было, и как не очень. Как злобно и радостно. Как счастливо и грустно. Как глупо, легко, черт возьми, по-дурацки — и кусал губы, жмурился, не хотел.
Наконец поднялся. Снова встал у окна — и взглянул на бескрайнее небо.
Если больше ничего не осталось, выход только один. С домом, сам того не желая, всё почти получилось. Значит — и сейчас всё получится.
***
Переодевшийся и умытый, положив в рюкзак свои музыкальные кассеты и магнитофон, взяв оставшиеся деньги, мальчик стоял на улице у таксофона и ждал такси. Ехать до набережной — это через весь город. Прямых автобусов нет, а пересадки ему никогда не нравились.