— Это канал, — с восхищенным удивлением сказал Ардабьев, остановив пикап на песчаном холме прямо над поблескивающей рябью воды, закованной в бетонном русле. На берегу почти никого не было — только старичок-рыбак сидел с безнадежной удочкой, и пожилая пара рядом с еще мокрым, только что вымытым «Запорожцем», сидя на траве, макала крутые яйца в раскрытый спичечный коробок с солью.
Ардабьев вышел из машины, с хрустом потянулся, подставляя лицо солнцу и опять закрывая глаза. Девушка тоже вышла, но надвинула козырек кепки поглубже. Она не хотела солнца на лице.
— Может быть, вам хочется есть? — спросила она. — Вы сегодня завтракали?
— Кажется, нет, — неуверенно сказал Ардабьев, полуслыша ее и наслаждаясь солнцем, растекшимся по лицу.
Девушка полностью завладела инициативой.
— У вас прекрасные помидоры и огурцы в машине. Соль есть?
— Нет, — счастливо жмурясь, ответил Ардабьев.
— Возьмите из ваших запасов и съешьте. Соль я сейчас принесу.
Девушка подошла к пожилой паре и вернулась со щепоткой соли в ладони. Ардабьев уже сидел на песке с двумя огурцами и двумя помидорами на газете. Рядом стояла бутылка шампанского.
— Это что — со стола вашего завтрашнего дня рождения? — спросила девушка, высыпая соль на газету.
— Не догадались, — покачал бритой головой Ардабьев. — Завтра у меня так называемое отмечание кандидатской. Мотаюсь сегодня с утра, как угорелый, и чувствую себя полным ничтожеством. Вы думаете, что так легко достать трех поросят?
— Не думаю, — в первый раз улыбнулась девушка. — Кстати, они не испортятся?
— Черт с ними, — махнул рукой Ардабьев. — Жаль, что их нельзя начать немедленно есть. Одного поросенка мы дали бы вон тому рыбачку, другого — той паре у «Запорожца», а третьего съели бы сами… А шампанское и водку расставили бы шеренгой на берегу канала. Вот это было бы отмечание диссертации!
— А о чем она? Об ардабиоле? — осторожно подвела его к ускользавшей теме девушка.
— Если бы… Моя диссертация ни гроша ломаного не стоит по сравнению с ардабиолой… Вы знаете, как ни смешно, она о помидорах… — И Ардабьев вонзился крепкими ровными зубами в алое тело помидора, даже забыв его посыпать солью.
Ардабьев был действительно и смертельно усталым, и смертельно голодным. Девушка точно догадалась и о первом, и о втором. Помидорные семечки вместе с соком брызнули на его еще совсем новые ярко-синие джинсы, но он даже не отряхнул их. Ардабьев сдернул с бутылки шампанского серебряную шапочку, раскрутил проволоку, и пластмассовая пробка немедленно вылетела вместе с фонтаном пены в воздух.
— Половина, кажется, осталась, — посмотрел Ардабьев темно-зеленое тело бутылки на свет. — Стаканов у меня нет.
Девушка отпила немного и отставила бутылку от него.
— Вам не надо пить… Вы не спали, и вы за рулем. А я машину водить не умею.
— Вы говорите со мной, как говорит моя жена, — усмехнулся Ардабьев. — Ехал целый час за незнакомой девушкой в трамвае, а из трамвая сошла моя собственная жена.
Девушке это не понравилось.
— Ардабиола, — сказала она. — Расскажите мне об ардабиоле.
— Если вы дадите мне шампанского, — сказал Ардабьев, опять зажмуриваясь и ложась на песок.
— Вы сказали, что ардабиола — это дитя насекомого и растения? Разве так может быть?
— Шампанского, — просительно проурчал Ардабьев.
— Вам это надо?
— Необходимо.
— Сначала мне показалось, что вы бабник. Потом, что — сумасшедший. Но не показалось, что алкоголик.
— Честное слово, я не алкоголик. Я даже не пьяница. Но мне сейчас обязательно нужен глоток шампанского.
— Оно теплое и противное.
— Оно прекрасное, потому что в нем есть пузырьки. Я заклинаю вас всеми трамваями, мебельными фургонами и грузовиками всех швейных фабрик… Один глоток! Иначе я усну непробудным сном, и вы никогда ничего не узнаете об ардабиоле.
Губами он почувствовал прикосновение горлышка бутылки, поднесенной ему девушкой. Шампанское действительно было теплым и противным. Но пузырьки в нем были.
— Нет, Мишечкиных я не приглашу! — стукнул он кулаком по траве. — Никаких Мишечкиных! Они недостойны пузырьков!
Девушка была терпелива.
— Вы уже выпили. А теперь — ардабиола.
Он закинул руки за голову и, по-прежнему не открывая глаз, заговорил хриплым шепотом, как будто их кто-то мог слышать.