— Только ненадолго… — согласился Ардабьев.
— Когда у моей старушки-хозяйки умерла корова, она отдала мне под мастерскую коровник… — несколько смущенно сказал фотограф, вводя Ардабьева во двор.
— Умерла корова… — задумчиво повторил вслух Ардабьев.
— Умерла… А чо, так нельзя говорить? — взъерошился фотограф.
— Только так и можно… — грустно улыбнулся Ардабьев, думая о крысе Алле.
Если бы фотограф его не предупредил, он никогда не догадался бы, что попал в бывший коровник. Правда, неистребимый запах соломы, навоза, молока как бы витал в воздухе. Но стены были чисто побелены, настлан дощатый пол. Стояла железная печка с выведенным в окно коленом. На окнах висели самодельные черные бумажные шторы. На столе под красной лампой плавали отпечатки. Но главное — в мастерской были стены, увешанные большими и маленькими фотографиями, составляющими черно-белую мозаику радостей, труда, страданий маленькой, но неотъемлемой части человечества — сибирского городка Хайрюзовска.
Деповская бригада из еще беспаспортных мальчишек в ушанках и спецовках под переходящим Красным знаменем и лозунг «Все для фронта!». Печальные и любопытные глаза телят рядом с такими же печальными любопытными глазами солдат, выглядывающих из теплушек. Слепой инвалид на рынке с морской свинкой, вытягивающей из ящичка «судьбы», напечатанные на пишущей машинке. Эта морская свинка тоже, наверное, умерла. Расстеленная на церковной паперти простыня, где лежат обручальные кольца, серебряные ложки, серьги и некрасивый золотой самородок — в фонд фронта. Сибирячка, несущая под мышкой белую луну замороженного молока с дырочкой посередине. Маляр на цыпочках, освежающий серебряной краской маленький памятник Ленину. Очередь в продуктовый магазин с «хвостом» на улице, а над очередью на втором этаже мальчик со вскинутой скрипкой в распахнутом окне музыкальной школы. Девушки на танцплощадке с крошечными гирляндами семечной шелухи, свисающими с выжидательно оттопыренных губ. Плотник с гвоздями во рту, остановивший молоток над ребром свежего ската крыши, потому что на полувбитый гвоздь села стрекоза. Сближающие губы парень и девушка, а между их губ, на заднем плане — крохотная старушка на завалинке, опершаяся подбородком о клюку. Другая старуха, плачущая над сбитой грузовиком коровой. Третья старуха, протягивающая свою морщинистую ладонь молодой, скалящей лукавые зубы цыганке, чтобы та ей погадала…
— Почему так много старух? — спросил Ардабьев.
— Потому что я сам — старуха… — усмехнулся фотограф и протянул Ардабьеву еще не повешенную фотографию. — Это совсем свеженькое…
Ардабьев увидел темный могильный крест, вкопанный в песочную площадку детсада. Две сувенирные бутылочки перед крестом. Онемело застывшие воспитательница и детишки с ведерками и совочками.
— Что это за крест? — спросил Ардабьев. — Кто его вкопал в детсаду?
— Никто не знает, — пожал плечами фотограф. — Те, кто забыл, от чего произошел крест.
— А от чего он произошел? — спросил Ардабьев.
— Ты тоже забыл? — печально улыбнулся фотограф. — От распятия.
Провожая Ардабьева до калитки, фотограф сказал:
— Что-то мне не хочется тебя отпускать одного… Может, теперь я тебя провожу?! Или переночуешь у меня? В фотокоровнике?
— Нет, — ответил Ардабьев. — Мать будет волноваться.
Сделав несколько шагов, Ардабьев остановился, не услышав скрипа калитки и поняв, что фотограф смотрит ему вслед, хотя, наверно, его уже не видит, потому что тьма была непроглядная.
— А вы знаете, все, что вы сделали, будет выставлено, — сказал Ардабьев.
— Не знаю, не знаю… — раздался из темноты голос фотографа.
— Вы знаете, — сказал Ардабьев. — Поэтому и работаете.
Ардабьев услышал, как скрипнула закрываемая фотографом калитка, и пошел. Деревянный тротуар подрагивал под ним, как в детстве.
«Утром на поезде — в Иркутск, а оттуда первым самолетом в Москву, — думал Ардабьев. — Немедленно сделать структурный анализ ардабиолы. Если был бы возможен химический аналог! А если нет? Если нет — тогда плантация ардабиолы…»