Через двадцать минут быстрой ходьбы мы услышали гул толпы. Сначала он был едва различим, словно дальний шум прибоя. Но с каждым шагом он нарастал, превращаясь в тяжелый, давящий гомон множества голосов. А запах горелой плоти стал таким удушающим, что даже Лейла, привыкшая к жестокостям этого мира, поморщилась и прижала к лицу кружевной платок.
Я ускорила шаг. Меня тянуло вперед с необъяснимой силой, которая не имела ничего общего с любопытством. Словно кто-то невидимый взял меня за руку и повел, не спрашивая согласия. Я перестала обращать внимание на недовольные возгласы людей, которых расталкивала плечами. Я просто шла вперед, туда, куда влекло мою душу, и казалось, что если бы я умела летать, то непременно поднялась бы в воздух, чтобы сократить путь.
Площадь распахнулась перед нами внезапно. Мы вышли из узкого проулка, и пространство разом расширилось, заставив на мгновение зажмуриться от обилия серого камня и низкого хмурого неба.
Но главное, что ударило по чувствам, была тишина. Та самая неестественная, звенящая тишина, которая всегда предшествует удару плети. Толпа замерла, втянув головы в плечи. Люди стояли плотной серой массой, и только изредка кто-то осмеливался переступить с ноги на ногу или украдкой вытереть пот со лба.
А в центре этого людского моря, на деревянном помосте, стояли три вязанки хвороста. И на них, прикрученные грубыми веревками, сидели дети. Я насчитала троих, двое мальчишек, очень похожих друг на друга. Наверное, близнецы. И маленькая девчонка, которую привязали отдельно от братьев, чтобы всем было лучше видно.
Она была совсем крохой. Ей не могло быть больше пяти лет. Светлые волосенки спутались и свисали грязными сосульками, а огромные глаза на исхудавшем лице казались двумя бездонными колодцами, в которых утонул весь ужас этого мира. Рядом с ними возвышалась черная фигура палача в длинном балахоне без лица. Он не торопился. Он неторопливо точил длинный нож о точильный камень, и мерный скрежет металла разносился над площадью, заставляя людей вздрагивать.
Костра еще не зажгли. Палач ждал. Или главного гостя, или особого сигнала. А может быть, просто смаковал момент, наслаждаясь властью над жизнями этих троих несчастных созданий.
— О, Единый, — выдохнула Лейла за моей спиной. Ее голос сорвался на шепот, полный ужаса и отвращения.
Вонак, обычно невозмутимый, напрягся так, что я кожей почувствовала исходящую от него волну готовности рвать глотки. Его пальцы, сжатые в кулаки, побелели. Бруно молча, без лишних слов, переложил свой клинок в правую руку, ту, что была ближе к противнику.
Я стояла и смотрела на помост. Я увидела их лица, бледные, в грязи и ссадинах, но с каким-то странным, почти взрослым спокойствием. Они не плакали. Они смотрели на толпу, на палача, на небо с выражением обреченной решимости.
А маленькая девочка вдруг подняла голову и посмотрела прямо на меня.
Я вздрогнула. На мгновение мне показалось, что она видит меня насквозь, читает все мои мысли, все страхи и сомнения. Она не заплакала. Только губы ее задрожали, и она сжалась в комок, стараясь стать как можно меньше.
— За мной, — сказала я, и мой голос прозвучал чужим, слишком спокойным для той бури, что клокотала внутри. — Идем спокойно. Не привлекаем внимания.
Но Лейла уже вся тряслась крупной дрожью. Вонак и Бруно шли за нами как две каменные глыбы, готовые обрушиться на любого, кто посмеет тронуть их госпожу.
— Вон там, — Лейла чуть заметно кивнула в сторону высокого каменного возвышения, — сам Инквизитор. Рядом с ним, видишь, тот мужчина в светлом плаще? Это его высокий гость, я таких раньше не видела.
Я проследила за ее взглядом. На возвышении, окруженный плотным кольцом стражи, восседал Верховный Инквизитор. Он был стар, но его узкие глаза смотрели цепко и зло, как у хищной птицы. Рядом с ним стоял мужчина в дорогом, но странного покроя плаще, явно не местного производства. Лица его я не разглядела — слишком далеко.
— Личной охраны у него не меньше двух десятков, — продолжала Лейла дрожащим шепотом. — Палач и четверо подручных. Все при оружии и боевых амулетах. Амулеты слабые, порталов они не откроют, но для боя хватит.
— Умница, — похвалил я ее, хотя внутри все сжималось от холода. — Что еще знаешь?
— Больше ничего, — она покачала головой. — Но детей лучше не трогать. Нас убьют на месте.
— Много не значит страшно, — ответила я, хотя в груди уже начала закипать знакомая тяжесть. Магия просыпалась, требуя выхода.