— Сколько? — прохрипела я, и собственный голос показался мне чужим.
— Ты пролежала без сознания около восьми часов, — ответила Лейла, не прерывая целительского плетения. — Сейчас раннее утро. Бой закончился вчера вечером.
Я попыталась сесть, и Лейла не стала меня удерживать, только подвинулась ближе, чтобы поддержать под спину. Голова закружилась, перед глазами поплыли темные пятна, но через несколько секунд зрение прояснилось, и я смогла осмотреться. Мы находились в небольшом помещении, примыкавшем к главному залу обсерватории. Вдоль стен стояли старые деревянные стеллажи, заваленные остатками древних приборов и свитков. На полу, на импровизированной лежанке из плащей, лежал Робинс. Он был без сознания, но дышал ровно, и его раны были перевязаны.
Кроме нас троих, в комнате находился Дамиан. Он сидел у двери, положив меч на колени, и смотрел на меня с тем же выражением, с каким я смотрела на своих бойцов после тяжелого боя. Его куртка была разорвана в нескольких местах, на левом предплечье белела повязка, но в остальном он выглядел невредимым.
— Остальные? — спросила я.
— Живы, — ответил Дамиан. — Вонак и Торрен в карауле, охраняют вход. Стеш и Корвин обыскивают нижние ярусы на случай, если мы что-то пропустили. Алан и Рована изучают артефакты, которые уцелели после активации гасителя. Все целы, раненых, кроме тебя и Робинса, нет.
Я кивнула и снова откинулась на импровизированную подушку, сооруженную из чьего-то свернутого плаща. Тело болело так, словно по мне проехалась телега, груженная камнями, но хуже физической боли было другое ощущение — чувство внутренней пустоты, которое я слишком хорошо знала. Магический резерв был истощен до дна, до той критической отметки, за которой начинается необратимое выгорание. Лейла удержала меня на грани, но восстановление теперь займет не дни, а недели, возможно, месяцы.
— Рассказывай, — потребовала я, глядя на пришедшего в себя Робинса. Но старательно делавшего вид, что он не с нами. — Все. С самого начала.
Робинс открыл глаза. Его лицо, все еще хранившее следы побоев, было спокойным, но в глазах читалась та же загнанная решимость, которую я видела в зале под куполом, перед тем как он вонзил кинжал в шею Инквизитора. Он медленно сел, поморщившись от боли в сломанных ребрах, и заговорил.
Инквизитор знал о заговоре с самого начала. Знал о контактах Робинса с Тартосом, знал о плане переворота, знал о том, что мы должны были открыть портал в Цитадели и привести армию. Ему доложили обо всем еще до того, как мы пересекли границу Ариана, и с того момента он вел двойную игру. Он позволил Робинсу думать, что заговор продолжается, что все идет по плану, а сам тем временем готовил ловушку. План Инквизитора был прост и чудовищен одновременно: заманить союзную армию Тартоса в столицу, одновременно подготовить артефакты схлопывания и в случае поражения активировать их, уничтожив весь Ариан целиком. Он не собирался ни сдаваться, ни отступать. Если он не мог править этим миром, то никто не мог.
Робинс узнал об этом слишком поздно. В тот самый день, когда мы должны были открыть портал в Цитадели, Инквизитор вызвал его к себе и раскрыл карты. Он предложил Робинсу выбор, присоединиться к нему добровольно или стать марионеткой. Робинс выбрал первое, надеясь, что сможет найти момент и остановить безумие изнутри. Но Инквизитор не поверил ему. Он надел на Робинса ментальный ошейник, усиленный древним артефактом, и с того момента бывший Первый Советник не контролировал ни свои действия, ни свои слова. Он видел все, что происходило, понимал все, что делалось его руками, но не мог вмешаться. Он был зрителем в собственном теле, и это, по его словам, было хуже любой пытки.
Когда мы ворвались в зал обсерватории, ментальный контроль начал ослабевать. Атака Лейлы по амулету Инквизитора, ментальный удар Алана, а затем массированное давление Дамиана — все это расшатало артефакт, державший Робинса в плену. В последний момент, когда Инквизитор сосредоточился на бое с Дамианом и ослабил контроль окончательно, Робинс сумел разорвать оставшиеся путы и нанести удар.
Он закончил рассказ и замолчал. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим шипением масляной лампы. Я смотрела на Робинса и пыталась понять, верю ли я ему. Его история объясняла многое из того, что казалось мне странным в последние дни. Все сходилось. Но полностью доверять человеку, который уже однажды предал нас, пусть даже под ментальным контролем, я не могла.