— Привет, — сказал Кай ему, толкнул в локоть. — Ты чего, спишь? — локоть Люэса поехал по стойке, угрожая его чашке капучино.
— Нет, — проснулся мгновенно Люэс, заморгал выгоревшими ресницами; как всегда, в мире Кая — осень, в мире Люэса — вечное лето. Обгорелый нос, веснушки — одуванчик. Оранжевый портрет с крапинками.
— Ты кто?
— А ты?
— Я Кай. Знаешь меня?
— Нет, — сказал Люэс. — Слушай, мне влом знакомиться…
— Друзей много? Не запомнишь?
— Нет, просто… фу… я в таком свинском состоянии, что могу обидеть.
— Зачем тогда в такое место пришел? — Кай показал на соседа Люэса с другой стороны, кабана-дальнобойщика в клетчатой рубашке, образ просто из сериала: обрез на сиденье, малолетняя проститутка спит сзади, перевоспитывается, — вот если б его обидели, уронили его чашку кофе…
— Я… я, — и вдруг Люэс рассказал фантастическую историю: трое друзей решили пожить в лесу, потому что их бросили девушки, сразу троих, одновременно, — Люэса, Каролюса и Марка Аврелия; Марк Аврелий вспомнил о даче заброшенной, родительской, на берегу реки; «куда лучше, чем пить месяц, правда?»; там они реально прожили несколько недель: рыбачили, курили солому, смотрели в звездное небо, — а потом я сбежал, я предатель, — пробормотал Люэс, — я ужасно устал и сбежал, смылся…
— А почему не мыться сразу? — Кай восхищался собственной прозорливостью: «я Марло, я Холмс, я Фандорин, я Дюпен». — Шампунь там, брижка-стрижка…
— Я сразу к ней пошел, — глухо сказал Люэс.
— К Джастин?
— Откуда ты знаешь?! — крикнул Люэс, и в кафе на мгновение стало тихо. Где-то в казино выпало красное, и человек выиграл у жизни еще пару минут, можно еще ставить, заказывать мартини, за углом его застрелят позже. Где-то пошел снег, человек вышел вынести мусор, увидел небесную красоту, поставил ведро на землю и замер, пожалел, что не помнит стихов. Потом люди в кафе опять заговорили, но уже тише, словно объявили войну где-то рядом с их страной, совсем близко, — а вдруг перекинется? вдруг оккупация? Люэс сполз со стула и пошел, пошатываясь, — будто давление, кровь из носа, не выспался, экзамен учил, все равно сдал на «два», — ища руками выход. Кай заплатил девушке за свое капучино и за его пиво, побежал за ним. Обнял за плечо, вывел на воздух.
— Тебя куда?
— Она сказала мне «нет», Кай, она сказала, что не любит, не верит мне, не хочет больше видеть… — Люэс был совсем не тяжелым, а как тот рыжий крупный кот из подъезда, теплый, даже горячий, температурный, лихорадочный, хна, хинин и хвоя, волосы его размазались по каевской щеке; «ну вот, — подумал Кай, — просто «Горбатая гора» какая-то, «Апельсин на завтрак»; что же мне с ним делать? грустного Люэса я еще не видел никогда… и надо же, он запомнил мое имя».
— Утешься тем, что в другом мире вы с ней вместе. Протрезвеешь, помоешься, сколотишь рок-банду и напишешь песню под названием «Жаль, что ты не со мной»…
— Кай, я не утешаюсь. Я хочу в этом…
— Куда тебя везти? — Кай искал своего таксиста. Вдруг он его Вергилий в «том мире — в котором, как уже понял Кай, мечтать безнадежно и еще лучше не ходить одному по ночам». Машин стояло много, но его таксиста не видать. Каю понравилась одна машина — черная, хромированная, с круглыми формами, словно из фильмов про мафию в Великую депрессию.
— Привет, — сказал Кай в ее приоткрытое окно. В машине сидел и читал толстую книгу в твердой обложке красивый молодой парень в шоферской форме — Кай подумал, что напоролся, наверное, на ожидающего своего хозяина-миллионера-эгоцентрика, из О'Генри. Парень поднял от книги глаза, Кай увидел, что они черные, как у него; мрачные, готические, без дна и жизни, словно озера из Эдгара По. Лицо у парня было белое, как фарфоровая тарелка. Брови и губы казались нарисованными — монохром, японская живопись, черное и розовое.