- Нет, Лешенька. Если Каппель возьмет Иркутск, он может в спешке не разобраться и повесить меня рядом с тобой. А ежели его разобьют, то вы меня поставите к стенке рядом с ним.
- Куда же держишь путь?
- Во Владивосток. Почти Япония, и медузы разноцветные. Я что-то устал от однообразия цветов: здесь повсюду только красный и белый…
- А ведь мы будем, Сережа, и во Владивостоке. Скоро будем. Что тогда?
- Я шесть лет жил за границей… Поживу еще немного. Отдохну, закончу свое исследование о Форде…
- А потом?
- А потом, когда вот этот мужичок - «Монах» кивнул в сторону плаката, - снова по старой памяти за винтовкой потянется, вернусь… С этим мужичком у вас дружба ненадолго, Алеша. И он нас еще позовет… Вот так, Лешенька! - «Монах» хихикнул. - Прочесть твои мысли?
- Прочти.
- Думаешь ты, Лешенька, о том, что хорошо бы поставить меня к стеночке, и скорбишь, что нельзя. Ты ведь, Леша, мечтатель… вроде «Шурика». Угадал?
- Нет, Сережа. Мы же не любим фейерверков и к стенке ставим только тогда, когда иного выхода нет. А ты… Ты уже все зубы порастерял, Какой вред от тебя? Живи.
- Спасибо, Лешенька. Для того и вызывал?
- Нет, не для того. И думал я вот о чем: зачем тебе теперь склад оружия? Во Владивосток ты его с собой не повезешь, в Америку тем более… А если ты когда-либо и вернешься в Россию, то оружие к тому времени и устареет и проржавеет. Одну услугу большевикам ты оказал, окажи другую…
- О каком складе ты говоришь? - удивился «Монах».
- О тайном складе оружия для твоих боевиков,
- А ты уверен, что он существует?
- Уверен, Сережа. Даже знаю, что он находится на Китайской улице. Не знаю только дома…
- Там, Лешенька, лишь револьверы и бомбы-македонки…
- Хозяйство у нас большое, в нем все пригодится… Какой номер дома?
- Не помню, Лешенька.
- А ты припомни… Когда у тебя поезд отходит?
- Часа через три-четыре.
- Вот видишь. Надо торопиться. А то долго припоминать будешь и на поезд опоздаешь…
- Арест, Лешенька?
- Нет.
- А что же?
- Вечер воспоминаний,
«Монах» усмехнулся.
- А вы кое-чему научились, Лешенька…
- Научились, Сережа… Ну как, припомнил?
- Будто бы…
- Ну-ну.
- Если не изменяет память, бывший дом полковника Рачкова, в подвале, под кухней. Там студент Глебов, он знает…
- Покажет и шуметь не будет?
- Мы свое пока отшумели…
Стрижак-Васильев вызвал дежурного и приказал направить наряд в дом Рачкова.
- Пусть мне оттуда позвонят.
- Будем прощаться, Лешенька? - спросил «Монах», когда дежурный вышел из кабинета.
- Не терпится медузами полюбоваться? Посиди еще немножко, сделай милость. Бог знает, когда в следующий раз свидимся…
Через полчаса старший наряда сообщил Стрижак-Васильеву, что в подвале обнаружены два ящика с браунингами и один ящик с бомбами,
- Вот теперь все вопросы решены.
- Кроме одного, - сказал «Монах», поднимаясь с кресла.
- Какого же?
- Стреляет Каппель или вешает?
- Ах вон что! Извини. Постараюсь уточнить. Сообщу тебе во Владивосток.
- Буду весьма признателен, - сказал «Монах»,
- Пустое! Долг платежом красен.
- Обниматься на прощанье не будем?
- Пожалуй, не стоит.
- Я тоже так думаю, - сказал «Монах» и вышел из кабинета. И как только дверь за ним закрылась. Стрижак-Васильев забыл о его существовании.
Снова трещал телефон. Снова входили и выходили люди: дружинники, офицеры, партизаны, солдаты, рабочие…
В Иркутске было тогда всего несколько сот коммунистов. На каждом из них лежала ответственность за судьбу города и революции. Одним из этих нескольких сот был связной Сиббюро Стрижак-Васильев,,,
* * *
Плотные глянцевые листы бумаги, О том, что они пролежали в архиве более полувека, свидетельствуют лишь легкая желтизна да едва ощутимый запах пыли. Листы скреплены и пронумерованы. На обороте верхнего вычурным, с завитушками почерком какого-то судейского написано: «Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом пред Его Святым Евангелием, что я объявляю сущую истину и все, что знаю, не скрывая ничего, без всякого подлога и вымысла о делах моих, недвижимом и движимом имении, о долгах, на мне состоящих, равно и долгах моих на других лицах и местах, подвергая себя за противное ответу по законам в временной и Всевидящему Творцу в будущей жизни.
К сему присяжному листу Иркутский 1-й гильдии купец Иван Ермолаев сын Андреев руку приложил».
На полях листа, словно орнамент, сделанные рукой Стрижак-Васильева, торопливые, малоразборчивые пометки: «Направить агитаторов в Листвянку - мастерские Байкальского округа путей сообщения, на деревообделочную фаб. Иванова и кожзавод Соловьева, в депо станций Иркутск и Иннокентьевская… Доклад о текущем моменте + запись добровольцев», «Инструктаж и обуч. рабочих дружин». «Лозунг: «Пусть сибирский снег будет саваном погибающей буржуазии!», «Партячейка отряда Каландаришвили. Листовки!», «Центральный штаб рабоче-крестьянских дружин интернационалистов. Чехи, поляки, мадьяры, румыны. Тезисы, сегодня крепость международного пролетариата - Иркутск, завтра - Прага, Будапешт, Варшава, Бухарест. Красная Армия - ядро всемирной революц. армии пролетариата», «Использ. для пропаганды среди каппелевцев архивы колчаковской контрразведки».