Удивительно, но с коровами и быками дело обстоит точно так же. То есть гаучо так жестоки к животным, что это даже удивительно для скотоводов. Никакого симбиоза тут не получается. Известно, что у корейцев, больших любителей собачатины, существуют поверье, что если щенка забить заживо, то мясо такой «отбивной» будет гораздо вкуснее. Примерно так же поступают и гурманы-гаучо.
Как бы парадоксально это ни звучало, они убеждены, что мясо коров бывает гораздо вкуснее, если непосредственно перед забоем те бывают разгоряченными, и поэтому гоняют их вкруговую по загороженному корралю. При этом так и хлещут животных кнутами. Коровы чувствуют, что их ожидает, и ревут от страха. Когда коровы станут уже, что называется, в мыле, гаучо накидывают им на шеи лассо.
Задыхающиеся животные издают жуткие хрипы и мычание. В потухающих глазах явственно читаются слова: «Сволочи вы, вот что…»
Но бессердечные пастухи хладнокровно продолжают свою живодерскую акцию: поставив коров на колени, начинают отрезать у них, еще живых, куски мяса, естественно, прямо с кожей.
Мычание коров переходит на какие-то запредельные частоты звуков. Это становится невыносимо слушать. Короче, обыкновенный фашизм, во всей своей красе. Все присутствующие, словно жрецы кровожадных культов, вытаскивают свои ножи из-за пояса, ожидая момента, когда и им будет позволено отрезать кусок от тела измученной коровы. При виде такой картины мороз по коже продирает…
Затем, гаучо, нацепив сочащиеся горячей кровью куски мяса на деревянные палочки или прямо на лезвия своих ножей, начинают жарить их над огнем. Кровь, капает на огонь, шипит, и в этом шипении слышится слабый отзвук предсмертных хрипов животных. От огня поднимается легкий дымок со специфическим запахом, но у гаучо он не вызывает никаких неприятных эмоций и не мешает им тут же отправлять это мясо к себе в рот.
Откусят прожарившийся кусочек от большого куска и снова суют его в огонь, нахваливая вкус этого «асадо кон куэро» [мясо с кожей], большого деликатеса, по их понятиям. Вот какие это люди — зубастые, злобные, с каменными сердцами.
Добавлю, что и в степи гаучо не сильно усердствуют, пустив свое скотоводство на самотек. Лошади организуются в табуны, быки и коровы в стада и так самостоятельно отбиваются от хищников. Стада перемещаются по пампе как хотят и куда хотят. Максимум гаучо оставляют их на попечение своих собак.
Когда путешествуешь через пампу, едва ли час пройдет без того, чтобы не встретить здесь стадо. Считается, что в среднем на каждом квадратном километре пампы пасутся двадцать тысяч овец, триста, а в самые благоприятные по погодным условиям годы, когда не бывает засухи, до восьмисот голов крупного рогатого скота.
Сами гаучо занимается лишь клеймением животных. Тоже дикий обычай, когда в животину тычут раскаленной железякой, прижигая ей шкуру для образования символичных шрамов. Частная собственность здесь свята, так что завидев в степи любое стадо, каждый отбирает только своих животных.
Сами владельцы поместий, чьи стада и пасут гаучо, трудятся еще меньше. Как правило эстансьеро дает пастухам указания относительно лишь своих намерений продать или, наоборот, купить партию животных, причем, как правило, незадолго до проведения больших ярмарок в «саладеро». Этим словом, образованным от испанского глагола «салар» — «солить», обозначается большое строение, являющееся одновременно бойней и местом, где засаливают шкуры убитых животных и перерабатывают их мясо и жир.
Одно из самых знаменитых саладеро находится в местечке под названием Фрай-Буэнос, где производится лучшие мясные продукты.
Жизнь однообразная, суровая, монотонная, отдаленность от школ и прочих очагов цивилизации, невозможность при таком образе жизни получить хотя бы элементарное образование, постоянное общение с полудикими животными, конечно, сказываются, на психологии и поведении гаучо. Тонкие материи ему непонятны и недоступны.
И это одна из причин того, что в Аргентине постоянно происходят то революции, то мятежи, а если и не происходят, то все равно идет какое-нибудь брожение, зреют заговоры, за которыми непременно следуют новые катаклизмы в жизни общества.
Исходный же импульс этого брожения, если глубоко разобраться, — горячность и постоянная готовность гаучо при малейшем намеке на то, что его честь как-то задета, выхватить из-за пояса свой кинжал. И чем чаще это происходит, тем, естественно, быстрее и шире, вплоть до высших слоев общества, распространяется всякого рода нетерпимость к чужому мнению или действию.