М-да-а, хорошо предсказывать победы и поражения, когда заранее знаешь дальнейшую историю. Ё-моё, если бы не наэлектризованная атмосфера, то я бы заржал. А так приходилось держать марку.
Я рассказывал много, подробно, старался неприличными словами не выражаться, чай, буду не последний человек в этот исторический период, приводил факты, часть из которых будет можно легко проверить в ближайшее время, да и вообще, выступал на редкость убедительно.
Сеньора Рохас-Эзкурра слушала меня внимательно, но бесстрастно. Лишь дважды ее лицо выразило живую заинтересованность. Первый раз, при выселении индейцев. Действительно, все население приграничной провинции Буэнос-Айрес, мечтало выбить индейцев дальше на юг и захватить огромный кусок пампы между реками Рио-Колорадо и Рио-Негру. Эта была местная идея-фикс.
После ухода испанцев и многолетней революционной анархии в Аргентине индейцы стали грозным противником. Все конные, с трофейным оружием, они уже частенько действовали с позиций силы. То есть не только совершали набеги и глубокие рейды, нападая исподтишка, но часто просто требовали тяжкую дань.
При этом солдаты и офицеры молодой Аргентинской республики предпочитали служить только в столице, где могли делать карьеру, увеличивая свою политическое влияние с каждым все новым политическим переворотом. Обвинять их в этом было трудно, так как деньги на армию, когда в казне пусто, всегда собирали с огромным трудом. Тут как хочешь, так и крутись.
Донья Мария в тот момент поделилась со мной своими бедами:
— А мы в южных округах провинции регулярно платим краснокожим дань в виде лошадей, быков, овец только за то, чтобы они не трогали наши стада в пампе. Официально мы называем эту дань подарками, что, конечно, является лицемерием с нашей стороны, но таковы правила игры, ничего не поделаешь, к сожалению. Мало того: несмотря на то, что мы эти правила неукоснительно соблюдаем, индейцы, со своей стороны, вовсе не считают нужным их придерживаться. Они частенько переходят границу и уводят из пампы сотни голов скота, иначе говоря, просто воруют. Но если бы они угоняли только скот, это было бы еще полбеды. Им ничего не стоит выкрасть и человека, чтобы потом потребовать за него выкуп. А знаете, как они объявляют свои ультиматумы? Очень просто: являются, как к себе домой, к представителям власти и говорят, сколько хотят получить, не соглашаясь ни на какие переговоры или поиск компромиссов. И если не выполнить их условия, человек, взятый ими в заложники, неминуемо погибнет, у нас нет средств для его освобождения.
— Уверен, сеньора, — учтиво ответил я, — что ваш муж, придя к власти, чего все мы, его друзья, с нетерпением ждем, в первую очередь успешно решит на юге «индейскую проблему».
Вторым моментом было известие, что скоро вдоль берегов Аргентины заснуют корабли, груженные американским серебром для Китая. Такое известие кого хочешь выбьет из колеи! Но тут делать было нечего. Близок локоть, а не укусишь. Флота у Аргентины нет, да и пиратствовать нельзя. Лоцманской службы в южных проливах тоже нет, те земли считаются ничейными. Да и закупки продовольствия для транзитных судов достанутся исключительно жителям Монтевидео. А скоро это будет столица независимого государства Уругвай. Все — мимо кассы.
Но в целом обстановка для меня складывалась благоприятная. Я с блеском прошел собеседование в НКВД и удостоился личной встречи с генералом Рохасом.
Глава 22
Знакомый слуга, из передней, если повернуть направо, провел меня в узкий, проделанный в стене ход, из которого одна дверь вела направо, другая находилась в самом конце прохода, а третья вела налево.
За этой дверью была аппендицитом караульная, не имевшая сообщения ни с какой другой комнатой; здесь сидел телохранитель гаучо, чистый Геркулес, весь одетый в черное и, казалось, погруженный в глубокое раздумье. Дверь в конце коридора вела в узкую темную кухню, а дверь направо — в приемную, смежную с довольно большим залом, в котором виднелся квадратный стол, покрытый ярко-красным сукном, несколько стульев вдоль стен, седло и прочая полная лошадиная сбруя, горкой брошенная в угол, и еще кое-какие предметы, составляли обстановку этой залы. Куда мы и направились.
Зала имела два окна с жалюзи, выходившие на улицу, слева к ней примыкала спальня и затем еще несколько комнат. В комнате с квадратным столом у стола сидело четверо мужчин: один из них довольно плотный и даже полный, казался на вид человеком лет 35–36; его пухлые румяные щеки, точно пчелами искусанные, сжатые губы, высокий, но узкий сдавленный лоб, маленькие глаза, прикрытые тяжелыми веками, и темные, густые сросшиеся брови делали его наружность отнюдь не привлекательной.