Иван повернул. Медленно заехали на берег – мимо одного чума, второго… остановились.
Раскидистое дерево с толстым стволом, голые ветки в серое небо запустило – царапает.
На корточках, прислонившись спиной к стволу, сидела женщина.
– Смотри, мать, кого я тебе привёз! – весело прокричал Иван, спрыгивая на снег.
Вера? Это Вера?!
Потом, перебирая в памяти первые мгновения встречи, он сообразит, что она вышла их встречать, заслышав тарахтение Ванькиного снегохода. Ждала. А сейчас…
Сейчас время замерло, остановилось. Он оглох – не слышал собачьего лая, не слышал, что говорил Иван. Редкие снежинки застыли в воздухе – не падают.
Пожилая женщина – лицо коричневое от непроходящего загара, морщины – резкие, глубокие. Платок – по глаза. Полушубок в заплатах. Больше ничего не разглядел, не успел.
Это не Вера! Ошибся Ванька.
Женщина встала на ноги, выпрямилась. И в этом движении тела промелькнуло что-то до боли знакомое, узнаваемое. На мгновение отступили снега – она сидела на корточках на берегу и мыла посуду, шумела вода, и он был рядом. Сейчас на берег выйдет отец, окликнет её, и она выпрямится.
Вера!
Его время, споткнувшись, пошло дальше. Закружились снежинки. Услышал, как лениво взлаивают собаки, сбившись в кучу в отдалении, как едва слышно урчит мотор снегохода, работающий на холостом ходу.
– Это ты его так? – смотрит на Вадима, а обращается к Ивану. – Зачем?
– У тебя свои боги, а у меня свои, – загадочно произнёс Иван.
Откинулся полог, из чума вышла девчонка. Смуглая, глаза на пол-лица – испуганно-тревожные, волосы чёрные – хвостом на затылке. Полушубок – старый, перешитый. Воротник меховой – клочьями свалявшийся. А поверх воротника – бусы – шары большие, яркие, разноцветные. Красавица малолетняя. Вот только взгляд…
– Анька!
И столько теплоты было в этом слове, произнесённом Иваном с придыханием, что Вадим обернулся.
– Моя! – пояснил. – На каникулах здесь, с матерью.
Девочка молча подошла, ткнулась Ивану лбом в грудь. Обнял, прижал к себе легонько.
– Что стоим? Накорми, что ли? С дороги-то… – обратился он к Вере.
– Заходите в чум.
И покатился ком сумбура – разгружали сани, носили продукты, подходили люди, здоровались, жали руки. Собаки спокойно разлеглись на снегу в отдалении. Набежали дети – крутились возле снегохода, путались под ногами. Иван выхватил из этой круговерти пацана лет семи, поднял на руки.
– Веркин! Якир! – показал Ивану.
Пацан упёрся в грудь руками, требуя отпустить.
– Якир? Что за странное имя?
– Это ты у Верки спроси. Она со своим… наколдовала.
Вспомнил о киндер-сюрпризах. Якир получил первым. Остальные с завистью смотрели. Но, увидев, как он достаёт из рюкзака ещё и ещё – прорвало – сбились в стайку, тянули грязные ручонки.
Потом, сидя на коленях возле пышущей жаром печки, ели ложками из мисок какое-то варево. Они с Иваном выпили по полстакана водки, Вера отказалась. Он молчал. Его ни о чём не спрашивали. Говорили между собой, словно его здесь и не было. Впадал в сонное оцепенение.
Очнулся, когда Иван спросил:
– Как там твой?
– Пьёт, – ответила Вера.
– Это плохо, – задумчиво отозвался Иван. – Ну да ладно… Пойду-ка я его проведаю. И детишек с собой заберу. А вы тут пока поговорите.
Остались одни. На коленях, на расстеленных кошмах и шкурах. Повисло молчание.
Не смотрели друг на друга. Чужие.
А ведь и правда чужие. Кто я ей и кто она мне? Что мы сейчас значим друг для друга?
Ничего не чувствую, кроме неловкости.
Налил себе водки. Бутылка вина так и лежала рядом неоткрытая.
– Будешь?
– Нет, – чуть качнула головой.
Выпил.
– Вера! Я камни привёз. – Протянул тонкую железную коробочку из-под сигарилл.
– Что? Не пригодились? – произнесла с усмешкой.
– Нет. Беда от них одна…
Поднялась с колен, подошла к коробке – обычная, картонная, барахло в ней, наверное, какое-нибудь – приоткрыла, бросила камни.
Заодно аккуратно собрала в стопку мелко исписанные листки, что беспорядочно валялись рядом. Положила сверху.
– Что это? – спросил Вадим, лишь бы не молчать.
– Так… – Вера, не глядя, отмахнулась рукой. – Игней пишет…
– Муж? Что пишет?
– Стихи, песни.
– И как?
Вера посмотрела на Вадима, словно хотела сказать: «Тебе-то какое дело?»
Действительно, что я лезу. Это её жизнь.
И всё-таки не удержался:
– Хочешь, в Москву заберу, покажу кому-нибудь? Ну… тому, кто разбирается…
– Спасибо. Рано ещё.
Снова друг напротив друга.