Спросила бы о чём-нибудь… Хотя я ведь тоже ни о чём не спрашиваю. Но сидеть и молчать тоже бессмысленно, да и тяжело очень.
– Вера! Я хотел сказать…
Вздохнула, подняла голову, смотрит.
– Что бы ты ни сказал – это уже ничего не стоит. Прошло всё. Обида давно прошла. Зря ты приехал. Может, ты своим приездом ещё больше напортил. Так хоть в памяти что-то теплилось… а сейчас…
Замолчала. Отвернулась.
– А теперь послушай меня! – Вадим вдруг почувствовал, что начинает злиться.
В чуме полумрак, потрескивают дрова в печке, напротив сидит чужая женщина – тёмный силуэт – и даже слушать его не хочет.
Что злиться? Ты ведь ожидал? Знал, что так будет. Только такого безразличия не ожидал.
– Мне надо, чтобы ты меня выслушала. Верю, что стараешься забыть, не вспоминать… Я тоже старался. У меня не получается. Поначалу вроде отпустило, а потом опять навалилось. Может, обиженному легче забыть, чем обидевшему? Не знаю… Ничего я не знаю.
Подняла глаза, смотрит на него с интересом. И вдруг промелькнуло в её облике, в выражении лица, глаз, в едва заметной улыбке что-то до боли знакомое и давно забытое. На миг пропали морщины, разгладилась кожа. И стало легче. Теплота узнавания.
– Давай я сразу скажу… Только ты не перебивай!
Струсил. Испугался ответственности. Ведь в городе я бы за тебя отвечал. Да и не это главное! Просто захотелось обратно, в прошлую жизнь. Попробовать всё забыть. Начать заново. А ты… Ты бы не дала.
Молчи, Вера, молчи! Дай скажу!
Знаю, что трус, подонок и гад. Прошу у тебя прошения за то, что верила и ждала, а я… Прости!
– Да простила я тебя давно. Простила и почти забыла. У меня своя жизнь. То, что было двадцать лет назад… какое это сейчас имеет значение?
Вадим отвернулся, подтянул колени к подбородку, обхватил руками. Смотрит, как в печке мечется пламя, – ищет выход. Заговорил, не глядя на Веру.
– Я ведь съездил на наш остров. С женой. Всё там так, как мы и мечтали. И набережная со столиками, и музыканты с жонглёрами. И океан у ног.
Только не смог я… Так навалилось, что не продохнуть, до слёз, до истерики. Три дня. Разругались вдрызг. Улетели в Москву. Не смог я там… Это наш остров, не мой.
Замолчал.
– Какой там океан? – тихо спросила Вера. – Как ты и рассказывал? Он живой и дышит?
– Да.
– Я, когда с Ванькой жила, только об этом острове и мечтала. Пурга за окном бесится, а он во мне, рядом, только руку протянуть. Мне казалось, я там всё знаю. Захотеть только… На самолёт, и ты там. Понимала, не смогу. Ты хоть попробовал…
– Вера, я ещё выпью, ладно? Что-то меня потрясывает.
– Пей. Давай я тебе закусить что-нибудь дам?
– Не надо. Так даже лучше… Может, отпустит.
Выпил и заговорил снова.
– Остров… Это всё чувство вины. Нельзя избавиться.
Ты думаешь, если я у тебя прощения попросил, а ты – простила, легче станет? Ничего подобного. Это на всю жизнь.
Помнишь, у Достоевского? Убил, покаялся всенародно, отсидел и на свободу с чистой совестью, дела добрые вершить. А чувство вины? Как избавиться? Никак!
Крикнуть на площади – люди, подлец я! Девушку бросил, а она ждала. Да каждый второй проходящий – подлец такой же, дело житейское.
Вот перед тобой повинился. Простила. Ванька мне морду набил и сюда привёз – тоже, выходит, простил. И что? Легче мне стало? Да ни черта!
– Вадим, ты, по-моему, опьянел. Чушь какую-то несёшь.
– Подожди, я ведь не только для того, чтобы прощения попросить, ехал, у меня к тебе просьба есть. Только нельзя сразу в лоб. Объяснить надо. Чтобы поняла, как я чувствую. Я…
Возле чума послышались голоса. Заскрипел снег под ногами. Гортанно позвали.
Вера поднялась, поправила чижи, откинула полог и вышла наружу.
Пахнуло холодом, словно веером взмахнули. Вадим поёжился. Пригрелся в тепле. Не хотелось даже думать о снегах и морозе за тонкими стенами чума.
Сдвинулся полог, вошёл Якир, следом Вера, легонько подталкивая его в спину.
– Я отдам им водку? – показала на початую бутылку. – Они пока всё не допьют, не успокоятся.
– Конечно!
Забрала. Проходя мимо пацана, который застенчиво застыл на месте, подпихнула его к лежанке: «Раздевайся и ложись». Чуть приоткрыла полог и передала кому-то невидимому бутылку.
Вадим пересел, опёрся спиной о вторую лежанку, вытянул ноги и закрыл глаза. Вера копошилась, укладывая Якира.
Согласится или нет? Поймёт? Может, ты всё делаешь неправильно? Что тебе неймётся? Ты её увидел… что ещё?
Спать не хотелось. Возбуждение не отпускало. Хотелось выговориться, объяснить… чтобы хоть кто-то понял.
Уложила. Задёрнула полог над лежанкой, сшитый из старых простыней, – такой он уже видел раньше. Присела рядом.