– Я врач. Где дед-то?
– Лежит, – махнула рукой в сторону леса.
Сама стоит, не двигается. Голову опустила, смотрит себе под ноги. Словно и не нужно ей ничего – ни лекарств, ни помощи, будто жалеет уже, что опрометчиво выбежала на берег, остановила лодки.
Как-то неопределённо стало вокруг. Пропала ясность и простота движения вниз по реке. Солнце уже по-особому высвечивало излучину, осыпавшуюся стенку каньона, что полого вздымалась на противоположном берегу. Лес – долгожданный, радовавший глаз своей ворвавшейся в каменистые распадки зеленью, – стал загадочно-тревожным.
Снова залаяла собака.
– Ну что? Пойдём посмотрим твоего деда? Веди.
Женщина повернулась, пошла в сторону леса.
Андрей крикнул:
– Колька, Вадим – вы оставайтесь у лодок. Виталий, давай со мной! – И направился следом.
Тропинка обозначилась сорванным с камней беломошником, который пепельно-серым ковром затапливал пространство между деревьями.
Прошли заросли ивняка и оказались на небольшой поляне, обрамлённой чахлыми ёлками и берёзами, по северному узловатыми и скрюченными. С краю поляны открывался прогал – было видно реку – вырывалась из-под нависающего берега, бурлила, сверкала волной на солнце, неслась куда-то.
На поляне стоял чум, покрытый то ли брезентом, то ли старыми, посеревшими от времени шкурами. Небольшой, метра четыре в диаметре, пучок кольев тычется в небо.
Деревянные нарты – высокие, вытянутые, распорки под наклоном – красивые, для бега созданы. Ещё одни – перевёрнуты – на них, как на вешалке, сушатся шкуры. Вон кучей оленьи рога, какие-то тряпки…
В стороне, между деревьями, верёвка натянута – сети висят серой скомканной паутиной. Вон ещё верёвка – на ней – шматы оленины кирпично-красные, обветренные, в глубоких порезах.
Кострище потухшее, угли подёрнуты серым пеплом, только с краю дымок еле-еле… Вокруг вытоптано, до земли, до камня.
Две собаки – лайки – чёрные с белым – словно из одного помёта. Одна – распласталась животом по земле, положив голову на передние лапы, а задние смешно вытянуты, и нет ей дела до пришедших. Другая – сидит рядом, подёргивает мелко ухом, смотрит настороженно.
Дед лежал на спине, на подстеленной шкуре, возле чума.
Издали казалось – груда тряпья.
Грязно-серая малица, мехом внутрь, бесформенная, широкая и длинная, как ночная рубаха. Голову закрывает капюшон – вот он – мехом наружу. Только седая бородка видна, задралась к небу.
И неестественной здесь, цветной змейкой – жёлто-красная тесьма, пущенная по подолу малицы. Ярко так, радостно!
Андрей встал на колени. Оттянул веко, пощупал пульс.
– Давно без сознания?
– Утром упал. Собакам корм резал, са́ма. Но сначала ещё говорил. Сказал, полежит и встанет.
– А почему не в чуме? Сил не хватило занести?
– Он «Нет» сказал. Сказал: «Здесь лежать буду». Потом попробовал встать. Не получилось, упал лицом в землю. Мычал. Рукой скрёб.
Я не трогала. Только шкуру постелила и перевернула на спину. Не говорил больше. Хотела в чум тащить. Вы плывёте…
– Ясно. Значит, так… Виталий, дуй на берег, скажи ребятам, пусть посмотрят место для лагеря и разгружаются. А мне принеси ящик с лекарствами. Знаешь, где лежит?
Виталий кивнул.
– Только проверь, чтобы стетоскоп и тонометр там были. А то вдруг куда переложили.
– Может, ночевать сюда придёте? – произнесла неуверенно, словно сомневалась. – На берегу – камни. Плохо.
Андрей оглядел поляну.
– Можно и здесь. На том краю палатки поставим. Кострище есть, дрова тоже.
– Скажи ребятам, – обратился к Виталию, – пусть вещи сюда тащат. А ты – за лекарствами. Только предупреди, чтобы ко мне пока не лезли, не мешали.
Да! И ещё. Надо лодки подальше на берег вытащить, под деревья, чтобы с реки не видны были.
Виталий ушёл.
Они остались вдвоём. Молчали.
Изменилось… Люди…
Бросали лодки на берегу, и в мыслях не было укрыть. А сейчас – автоматически, изнутри – убрать, спрятать.
Андрей сидел на корточках перед лежащим на земле телом. Она стояла рядом.
Смачно, с повизгиванием зевнула собака.
– Умрёт? Сердце?
– Да нет… Это, похоже, инсульт. Кровоизлияние в мозг, и, по-моему, обширное. Вы здесь вдвоём? Больше взрослых нет?
– Нет. Я и деда.
– А стойбище? Или что там у вас? Ну… где люди…
– Далеко. Неделю на оленях надо…
– Зовут-то тебя как?
– Вера. По-вашему.
– Меня Андрей или дядя Андрей, как больше нравится.
Давай мы с тобой, Вера, ему рубаху вверх поднимем. Послушать его надо. Только очень осторожно! Не надо шевелить сейчас.
Дед был худым и маленьким.
Под задранной вверх малицей оказались обычные заношенные тренировочные штаны, а на ногах высокие меховые чулки по колено, подвязанные верёвочками. Голая грудь, впалый жёлтый живот.