Вернулся Виталий.
На земле – чёрная коробка с лекарствами, стетоскоп поблёскивает зеркальным глазом, зарывшись в клочок невытоптанного беломошника.
Андрей согнулся над дедом, колет иглой вену.
Виталий отвернулся. Смотреть было тягостно.
Лес, река, чужие непонятные люди, чужое горе. Как-то ухарски, по-свойски, по перекатам река вынесла их в чужую запутанную жизнь – выплеснула, выкинула на эту отмель.
Остановились. Завязли.
И завязают они в этой чужой жизни всё глубже и глубже.
– Если я тебе не нужен, то пойду ребятам помогу…
– Ты лучше костром займись. Вода горячая потребуется.
– Думала – хитники, – произнесла Вера, когда Виталий отошёл.
– Кто?
– Эти… которые камни ищут. Продают потом. Агаты здесь. Много. Я покажу. Они красивые!
– Нет. Туристы. Я же говорю – нас случайно на эту речку занесло. Вертолётчики ошиблись. Мы на Вонгу летели. А выбросили здесь.
Ты так и не ответила – как речка-то называется? К людям мы по ней выйдем?
– … – произнесла что-то гортанное и невнятное, – по-вашему – Светлая.
Холодало. Выдуло комара.
Этот длинный день свёртывался как улитка, прячась в раковине ночи. Зыбкая грань перехода из одного состояния в другое чувствовалась во всём, не только в наступлении сумерек.
Состояние неопределённости и абсурда колыхалось в воздухе.
Поляна. Чум. Рядом – лежащее на земле тело.
Ребята, ставящие палатки, переговариваются негромко, никто не шутит. Отмахиваются от комаров, но не матерятся – сдерживаются, поглядывают искоса на Андрея, сидящего на нартах возле старика, – ждут – что-то должно измениться, произойти… вот только что?
Собаки – в стороне от всего, сами по себе. Попытался Колька познакомиться, тянул руку с куском хлеба – не хотят, отбегают, зубы кажут.
Только костёр горит весело. Выплёскивается пламя, лижет днище закопчённого чайника.
Сидит рядом на корточках молодая ненка, помешивает ложкой, прикрученной проволокой к длинной палке, какое-то варево в большой, помятой с одного бока кастрюле, стоящей на камнях. Подсовывает время от времени под дно тонкие веточки, чтобы горело, чтобы кипело. И словно нет ей дела ни до чего вокруг.
Налетел ветер. Выдул пепел с костра. Загородила ненка лицо рукой.
Унесло комарьё – будто и не было.
Заиграли берёзы ветвями, затрепетали беспомощной листвой.
Вырвался из рук полог палатки – хлопнул глухо.
Подошёл Андрей:
– Давайте, ребята, в чум его перенесём. Коль, брезент возьми.
Расстелили брезент. Ненка тут же крутится, помочь хочет. Мешает только.
Погнал её Андрей место в чуме приготовить – класть куда.
– Поднимаем! Только очень аккуратно, медленно. Кладём на брезент. – Сам голову рукой поддерживает. – Так! Взяли за края. Понесли.
Вадим старался не смотреть. Куда там… Взгляд сам утыкается. Дочерна загорелое лицо в морщинах и ярким – красными прожилками по белому – белки закатившихся глаз.
Тяжёлый. Кажется, не живого несём. Мёртвого.
Протиснулись в чум. Положили.
В чуме темно. Стенки сужаются к дыре в потолке – продыху – где шесты сходятся. Оттуда и слабый свет через отверстие.
Вадим рассматривал, вбирал в себя обстановку чума. Снова ощущение театра – за кулисы попал, редко кому побывать довелось.
Дощатый пол, кое-где покрытый старыми драными шкурами, но доски всё равно проглядывают. Посередине – маленькая железная печка, высокая закопчённая труба – вверх. Буржуйка – всплыло в памяти и юркнуло обратно, за ненадобностью.
На печке – чайник, старый, но вычищенный, не закопчённый, крышка чудная – с пимпочкой. Какая-то кастрюля вроде среднеазиатского казана, только с ручкой.
За печкой, вдоль противоположной стены от входа, две лежанки – низкие, только чуть возвышаются над полом. Над одной, что побольше, откинутый с одного края полог, сшитый из простыней. Обычные, белые в весёлый цветочек – синие, розовые, по застиранной мятой ткани. И открытая лежанка рядом. Обе застелены оленьими шкурами. По две подушки на каждой – наволочки в тот же весёлый цветочек.
Низкая скамеечка возле печки; ружьё – двустволка – приклад вытерт, лоснится – подвешено на шесте; сундук какой-то внизу – нет, не сундук – вьючник геологический, старый – краска облезла; одежда в углу – комом. Сверху книжка какая-то потрёпанная, страницы повылазили. Вот вроде и всё…
И ощущение ветхости, пыльности. И воздух – душный, затхлый.
– Вадим, пошли! Что ты застыл? – шёпотом позвал Колька.