Оторвавшись от него, оставив отрешённо сидеть с закрытыми глазами, Вера расстелила сокуй и энцефалитку. Не помогло ничуть! Сбились в ком, в ненужные мешающие тряпки, и они снова оказались облепленные мхом, в своём, созданном ими же, мягком и одновременно колком мире.
Время остановилось, разлилось нежным безумием.
Неожиданно проваливались в благодатный сон, в минуты беспамятства, но и во сне они продолжают любить друг друга.
День третий
Утро отделилось от ночи лоскутным ватным одеялом. Закутало серой дождливой пеленой пространство вокруг них.
Не заметили. Только тела, только сбивчивый шёпот, касание рук, проникновение друг в друга. Два магнита – если разнесены, то ещё могут существовать порознь, но невидимые силы всё равно настойчиво, неумолимо притягивают их – и вот… касание руки, прикосновение кончиков пальцев – всё! Взаимное желание становится непреодолимым – их швыряет навстречу, заставляя соединиться, слиться, стать единым целым.
Выгнулась телом, отпихивала от себя, крича громко, тонко, пронзительно.
Испугался, отпрянул.
Зажал ей ладонью рот.
А она уже снова тянулась бедрами навстречу, искала его, стараясь слиться, вжаться…
И, глядя на запрокинутое лицо, в безумные широко раскрытые глаза, он вдруг понял – вот! Вот она, вершина! Они смогли! Достигли!
Почувствовал гордость. Это он! Это смог сделать он.
Гладил по щеке, успокаивая, шептал: «Верушка! Верушка! Смотри, как хорошо! Смотри, какая ты молодец! Так здорово!»
Она продолжала дрожать, прижималась. И вдруг заплакала – тихонечко, по-детски, всхлипывая.
– Ну, что ты мой хороший. Перестань! Пожалуйста. А то я сейчас тоже заплачу.
Улыбнулась. Уткнулась ему в подмышку. Захлюпала носом.
– Я радуюсь, ты не думай… Это само… без меня. Очень хорошо, Вадим! Так не бывает!
Всё-всё! Уже не плачу. Давай полежим? Тихонечко. Чуть-чуть… Я посплю, ладно?
Лежал, улыбался, обнимал, прижимая её к себе, и был переполнен свалившимся на него счастьем – этой маленькой черноволосой девочкой с чуть раскосыми глазами, которая лежала рядом и сейчас, в эту минуту, принадлежала только ему, была с ним одним целым.
И ещё думал, что ради этих мгновений, ради этих безумных глаз и запрокинутого к небу лица, стоило Адаму с Евой попробовать то яблоко на вкус. Стать равным Богу – за это стоит расплачиваться.
Пришёл в себя первым. Вынырнул из сладкого морока.
Сел. С удивлением, словно впервые увидел, разглядывал уходящий вниз каменистый склон, нависающую над головой скалу, дождливую пелену тусклого дня.
Всё казалось нереальным. Реальной была лишь Вера – раскинувшись, лежащая рядом, заметённая мхом, с тонкой прядью чёрных волос, пересекавших щёку.
И хотелось есть. Очень хотелось!
Решил, пока Вера спит, подняться наверх, собрать ягоды. При одном воспоминании о вкусе морошки рот наполнился слюной.
Ей принесу. Проснётся – увидит – обрадуется. Вот только во что собирать?
Выбрался наверх. Небо над головой было густо-серым, напоминало намокшую побелку на потолке – ещё чуть-чуть, и хлынет. Всё замерло – ни ветерка, ни движения, даже река, казалось, не течёт, тоже застыла.
Стоя на коленях, собирал ягоды. Сначала торопясь клал в рот одну за другой, потом – стал есть горстями; казалось, так сытнее. Скоро начало подташнивать.
Чувство голода не исчезло, лишь слегка притупилось. Хотелось хлеба. Мягкого, белого! Закрыв глаза, представлял горячий запах, ощущал крошащуюся податливость корочки во рту.
Во что собрать ягоды – так и не придумал. Зато вспомнил, как в детстве мама приносила ему землянику, нанизанную на травяной стебелёк. Вот и сейчас он собирал крупные жёлто-оранжевые ягоды и нанизывал одну за другой на жёсткие стебли незнакомой травы, что рваными пучками росла на краю обрыва.
Не торопился. Выбирал самые крупные. Собрал много. Понял – в руках не унести. Пришлось снять энцефалитку. Аккуратно сложил нанизанные ягоды, завернул, и только решил спускаться по распадку вниз, к их логову, как увидел Веру.
Застыла на краю обрыва.
Показалось на мгновение, что смотрит на него и будто впервые видит, словно оценивает…
Нет! Подбежала, запрокинула лицо, закрыла глаза, подставляя губы под поцелуй.
Обнял. Прижал к себе. Шептал на ухо: «Смотри! Смотри, какую я тебе вуснятину приготовил. Это твой завтрак, Верушка!»
Стояли, обнявшись, под тяжело нависающим серым небом, посреди полого стекающих к горизонту холмов тундры. И находились они сейчас под невидимым спасительным куполом, который защищал не только от тех, кто поджидал их где-то там, далеко внизу, но и оберегал сознание от воспоминаний, позволяя безоглядно любить друг друга.