Открыла крышку. Картошка! Варёная. Пар из кастрюли. Запах!
Кромсает ложкой, мнёт куски. Кастрюля наполовину водой заполнена, в которой картошка варилась, – размешивает. Что-то наподобие пюре у неё получается – жиденькое.
– Нельзя много, Вадим, – приговаривает. – Надо чуть-чуть… Потом ещё есть будем. Не жадничай. Живот заболит – намучаемся.
Они спали, как звери, – вместе, но стараясь не прикасаться друг к другу – вертелись, закутывались в тряпьё и отбрасывали его, отпихивали ногами, когда становилось жарко, что-то бормотали во сне, сворачивались калачиком и со стонами раскидывались во всю длину. Однажды, вырвавшись на какое-то мгновение из сна, Вадим услышал, что Вера скулит – жалобно и тонко – но сил разбудить её не было – провалился обратно.
Вадим проспал больше суток.
Вера спала урывками. Надо было следить за печкой, чтобы не угореть. Разбивать кочергой угли, подкладывать дрова. Ходить в дом за едой. Будить Вадима. Кормить его.
Тот, казалось, до конца так и не просыпался, не понимал, где он и что происходит. Садился, брал ложку, молча хлебал жидкое варево. Взгляд был мутным, безразличным. Успевала задрать ему майку и намазать вонючей мазью, что дала хозяйка, болячки на спине. Поев, валился обратно на тряпки и тут же засыпал. Ни о чём не спрашивал. Начала уже волноваться – всё ли с ним в порядке, не повредился ли головой?
Пришёл в себя на следующий день, к вечеру.
Вера только что выстирала его одежду и раскладывала на полке, чтобы скорее высохла.
Лежал и ожесточённо чесался.
– Ну наконец-то! Выспался?
– Ага. Только есть очень хочется!
– Подожди. Одень что-нибудь. Иди в предбанник, там посиди. Баню топить буду. Сначала вымоемся, потом поедим.
Сидел на крыльце. Темно. Сыростью ночной пахнет, травой. А стоит шаг назад сделать – и ты уже в тепле. Даже не верится.
Спокойно посидеть не дала. Сунула в руки ведро, велела носить воду из реки.
Стоя в дверном проёме, смотрела, как он идёт. Улыбалась. В трусах, в широких болотных сапогах – ноги худые, белые, в короткой телогрейке, наброшенной на голое тело, он выглядел смешно и нелепо. Но был таким родным.
Баня получилась слабовата – не дождались… Не это главное.
Горячая вода! Отмыться. Тереть себя, скрести кожу ногтями, выдавливая, выцарапывая из пор грязь. Плескать на себя воду, поднимать над головой и опрокидывать таз с горячей водой!
Сидели голые и чистые, на полке, рядышком, и лучились счастьем.
Внизу – всё залито – лужи. Наплевать! Высохнет.
Вера сходила в дом, принесла кастрюлю с горячим варевом, загадочно улыбаясь, вытащила из кармана телогрейки майонезную баночку с прозрачной жидкостью – спирт разбавленный – хозяин угостил.
Это был праздник!
Жаль только, что одежда Вадима не успела высохнуть, так и сидел голым.
Зато суп из утки – мяса больше, чем картошки! Хлеб! Наконец-то хлеб. Чёрствый, но такой пахучий, вкусный. Правда, в хлебе Вера ограничила – по куску, и всё. Рюмок, жаль, не было. Спирт плескался на донышках алюминиевых кружек. И всё равно, было здорово сидеть чистыми и сытыми, да ещё и в тепле.
– Вера, а что дальше? – наконец-то спросил Вадим.
– Они вертолёт ждут. Должен прилететь со дня на день. Продукты им завезут, ну… и дела какие-то у них. Поговорят. Может, лётчики нас захватят, отвезут подальше отсюда.
– Ага. А вообще, в глобальном смысле?
– Нам надо до Пинеги добраться. Оттуда рейсы на Архангельск. Я тебя отправлю, а сама останусь.
– Давай вместе! Меня в Москве ничего не держит. Поживём где-нибудь на отшибе, сориентируемся… и на наш остров!
– Не могу. Говорила же… Надо нашим сообщить, что случилось. Про схрон рассказать.
Где сейчас стариков искать? Они в тундре. Месяц, а может, и дольше искать придётся.
– Может, тогда и я с тобой?
На самом деле ему не хотелось даже думать об этом. Снова болтаться месяц, а то и больше по этим лесам, по тундре… Нет! Предлагал, потому что знал – точно откажет. Хотелось в город, к людям. Чтобы вокруг освещенные улицы и дома, а не как сейчас – приглушённый шум деревьев, раскачиваемых ветром, да собачий вой вдалеке.
– Нет, Вадим. Не надо. Сложно. Уехать тебе надо отсюда. Это правильно! Я дела сделаю, сразу приеду. Не волнуйся. Хорошо?
Потянулась, обняла, уткнулась лбом в плечо.
Потом они сидели на крыльце, и было приятно чуть-чуть мёрзнуть, зная, что за спиной их ждёт тепло, горит свеча в консервной банке, освещая мутным пятном деревянные стены их временного убежища.
Потом была длинная, длинная ночь…
И впервые не страсть довлела над ними, не желание обладать чужим телом, а нежность и удивление от возможности познания друг друга. Они стали музыкантами, а их тела превратились в музыкальные инструменты. Прикосновения пальцев, ладоней, губ к различным частям тела вызывали ответный отклик – трепет, дрожь, стон, рывок навстречу, слияние… Они играли на телах друг друга. Прикосновения рождали музыку, слышимую только им. Не спешили. В этом процессе познания, как и в музыке, была заложена бесконечность.