Сидел на лавке, привалившись спиной к стене, слушал шум воды, льющейся из крана. Ощущал себя голым и чистым, словно заново родившимся. В голове было пусто до звона в ушах. Только есть хотелось по-прежнему.
Слушал перестук вагонных колёс. Глаза закрыты. Казалось, что физически ощущает, как поезд своим узким железным телом, сминая черноту ночи, проникает в пространство. Голоса, звучащие вокруг, сливались в неясный гул. Визгливо плакал ребёнок.
Сорок минут осталось. Москва. Неужели всё закончилось?
Народ копошился, собирал пожитки, толкался в проходе. Тесно. Душно. Общий вагон – битком. Люди передвигаются в полутьме – свет почему-то только дежурный – редкие лампочки еле горят по коридору. Туалеты закрыты.
Одиночество было настолько острым, что хотелось завыть, закричать, заплакать, бить кулаками по столику, материть всех вокруг. Эти сутки в поезде, в общем вагоне, среди скопища незнакомых, занятых собой людей, раздавили его. Он сам это чувствовал. Там, на реке, в тайге, он был не один. Они были вместе – с отцом, с Верой. И несмотря на то, что на многие километры вокруг не было ни души, он не ощущал такого одиночества, как здесь, в этом заполненном людьми вагоне.
И что? Теперь всегда так будет? Пока она не приедет? Сколько ждать? Три месяца? А если не приедет вообще?
План, придуманный им там, в лесу, когда они выбирались к людям, казался сейчас глупым и невыполнимым.
Тогда было всё просто. Выбраться из леса, продать камни и махнуть вдвоём на край света. Главное – дойти до людей. Остальное казалось легко достижимым.
Ещё чуть-чуть, и побегут они, взявшись за руки, по тёплому песку вдоль кромки океана, и прибойная волна будет ласково стелиться у ног. Они будут вдвоём, только вдвоём! Забудут, что с ними приключилось. А ночью, на широкой постели, на белых простынях, они будут любить друг друга долго и нежно, и занавеска на открытом настежь окне станет едва заметно колыхаться, напуганная прикосновением утреннего ветерка.
Он мечтал об этом там… когда бесконечно долго шёл по лесу, поминутно спотыкаясь о корни, стараясь не упустить из вида Верину спину, что мелькала за деревьями, впереди. И представлял, что не бесформенный грязный балахон колоколом болтается на ней, а тонкий белоснежный купальник едва прикрывает маленькую упругую грудь с чуть выступающими сосками и плотно охватывает бёдра, подчёркивая гибкую стройность её смуглого тела.
Но здесь было хуже, чем в лесу. В лесу можно было погибнуть, а здесь… не мог подобрать слов. Но здесь было хуже! Погибнуть нельзя, но и жить вот так одному – невозможно.
Он не может быть один. Зачем быть одному, скрываться от мамы, от всех? Что за дурь? Почему он должен это делать?
Почему она не поехала с ним?
Пусть она скорее приедет!
Поезд дёрнулся и встал. Дрожь пробежала по составу – лязгнули железные позвонки-вагоны. Вытянулся всем телом, замер, словно устало прилёг у перрона. Приехал.
Попёр народ к выходу, толкаясь, мелко семеня, выставив впереди себя чемоданы и сумки. Свет в вагоне наконец зажгли. Лица серые, напряжённые.
Он не спешил. Незачем. Приехал.
Шёл по пустому вагону. Железная коробка тамбура. Проводница возле распахнутой двери в сером форменном плаще.
– Ну спасибо! Довезли с ветерком, – не мог пройти мимо просто так, хотелось остроумно пошутить, но в голову ничего путного не лезло.
Та молча смерила его неприязненным взглядом, мол, проходи, бродяга.
Улыбнулся широко и весело – плевать! Я – дома!
Стоял на перроне, вдыхал запах вокзала, замешенный на пыли, дыме, железе и машинном масле. Мимо густой шаркающей толпой шли люди. Свет, льющийся из окон вагонов, выхватывал из темноты озабоченные лица.
Его вдруг охватила весёлая презрительная злость.
Идёте? Хотите поскорее забиться под крышу, под одеяло, сожрать свой ужин? Да что вы видели в этой жизни? Вы видели тайгу? Умирали от голода? Замерзали? В вас стреляли? Может быть, вы летали на самолёте, набитом оленьими тушами, или задыхались от холода в воде, переплывая реку? Да вы ничего не видели! Вы влачите свою кургузую жизнь, не понимая, что просто существуете, а не живёте. Настоящая жизнь не здесь, и я её видел. Я, а не вы!
Шёл по перрону лёгкий и свободный, не спеша, засунув руки в карманы.
Я вернулся! Сколько меня здесь не было? Месяц? А будто год прошёл…
Вера. Как она там? Наверное, ещё сегодня отлёживается у Будулая. А завтра – снова в тундру?
Вдруг окатило холодом и повисшей в воздухе моросью. Замелькали ветки перед лицом. На мгновение всё вокруг стало зелёным. Почувствовал, как хлюпает вода в сапогах, как паутина липко и щекочуще легла на лицо. Машинально провёл рукой, стирая и паутину, и навалившийся морок.