– Лентяи! – Развернулся и стал стучать пяткой валенка в запертую дверь.
Выглядел он колоритно – огромные валенки по колено, ватные штаны в них заправлены, старый полушубок, подпоясанный солдатским ремнём, шапка-ушанка, очки горнолыжные сейчас на козырёк шапки подняты.
Открыли.
Иван, стоя у прилавка, по бумажке перечислял: «Мука, гречка, пшено, сахар…» – список был бесконечен.
– Не стой столбом, – обратился к Вадиму, принеси из саней два мешка – они там, сбоку…
– Иван! У меня деньги есть. Давай я расплачусь?
– Гуляй, москвич, – буркнул Иван, не оборачиваясь. – Не лезь. Это мои дела.
– Тогда я сам…
– Это – пожалуйста. Кто же тебе запрещает?
Вслед за Иваном взял две бутылки водки, бутылку вина, четыре банки тушёнки – всегда пригодится, две коробки конфет.
И, когда уже вышел из магазина, вспомнил, что Иван говорил о ребёнке, вернулся и купил пять киндер-сюрпризов.
Около часа Ванька гнал снегоход по буеракам, пока не выехали на берег Кулоя. Белая плоскость заметённой снегом реки, сдавленная с двух сторон подступающим лесом. Ближе к середине – раскатанная снегоходами полоса, обозначенная кое-где торчащим из снега еловым лапником.
Кулой не впечатлил – речка как речка, не широкая, берега низкие, лесом поросшие. Это тебе не Пинега, что разлеглась вольготно, широко, по-хозяйски катит воду, подмывает берега.
Выехав на лёд, Иван остановился. Достал из рюкзака шарф, протянул Вадиму.
– На! Лицо прикрой. И уши у ушанки завяжи. Сейчас километров тридцать без остановки пойдём. Ты, главное, не замёрзни и не засни. Если свалишься, санями зашибёт.
Ну? Готов? Поехали.
Пошла развёртываться снежная лента реки, поворот за поворотом. Замелькали чёрные ветви деревьев. Ударило ветром по глазам, потекли слёзы. Уткнулся лбом в спину Ивана, пряча лицо от ветра.
Улыбался. Поражала быстротечность и бесконтрольность происходящих событий. Стоило только взойти на трап самолёта, и всё пошло не так, как он предполагал. Сделав шаг, переступил неведомый барьер и очутился в мире, который существует по неведомым ему законам. В Москве, в этих монотонных буднях, ситуация просчитывалась и прогнозировалась на месяцы, годы вперёд. Знал, что будет делать сегодня и чем закончится завтрашний день. И так год за годом. Здесь – всё поменялось. Сейчас он несётся на снегоходе по заснеженной реке, вокруг раскинулась тайга, и нет никакой уверенности, что он благополучно доберётся до намеченной цели. Больше того, даже эта намеченная цель до конца не ясна. Всё может измениться в любую секунду. Время потекло по-другому – убыстрилось, и события, происходящие внутри этого временного потока, непредсказуемы.
Езда получалась какой-то рваной – увеличение скорости на прямых отрезках и замедление, когда река делала поворот. И так раз за разом. Если бы не холод, не ветер, бьющий в лицо, от которого всё время хотелось хоть как-то заслониться, вполне мог бы и уснуть.
Когда Иван остановил снегоход, сразу и не сообразил, что произошло. Поразила навалившаяся тишина – мягкая, снежная.
– Ты как? Живой? – спросил Иван, не поворачиваясь. – Перекурим. Замёрз?
– Вроде ничего…
– Давай бензинчику зальём. Ещё пару часов проедем и привал сделаем, чаёк сварганим.
Они остановились возле заснеженной пустоши, широким языком сползающей к реке по правому берегу. Редкие молодые деревца едва видны под снегом. Старое пожарище, сообразил Вадим.
Иван достал из рюкзака бинокль, встал на сиденье снегохода и долго вглядывался в пустое заснеженное пространство.
– Что увидел? – спросил Вадим.
– Ничего. Температура не та. Было бы похолоднее… градусов двадцать пять, а ещё лучше тридцать…
И видя, что Вадим не понимает, пояснил: «Сохатого я смотрел. Они по краю обычно стоят, в тайгу не особо и лезут. Когда холодно, пар у них от дыхания знаешь какой! А если два или три – рядом – как дым из трубы поднимается, в морозном воздухе издалека видно.
Ладно, поехали».
И снова понеслась разворачиваться навстречу белая лента реки, и уже казалось, что так будет всегда – нет и ничего не может быть впереди.
В Кулой приехали затемно. Снег искрился в свете фар.
Деревня это или посёлок, Вадим так и не понял, не до того было. Устали, намёрзлись. Хотелось в тепло и спать.
Чёрный дом на окраине. Иван, чертыхаясь, пытался открыть в темноте навесной замок.
Промёрзшая насквозь комната на втором этаже. Слой инея на окнах, как плесень, разросшаяся по стеклу. Четыре железные панцирные кровати. Небольшая печь вся в трещинах и замазах свежей глиной. Неряшливо сваленные поленья рядом.
– Вещи, спальники заноси. – Иван, присев на корточки возле печки, сразу же принялся щипать ножом лучину. – И снег – в котелок. Только утрамбуй, а то десять раз бегать придётся.