Вниз. Если б ты знал. Waisted years. Твой тезка. Вниз. Черт бы вас всех побрал, поэтов! Иногда я вас ненавижу. Поэзия так усложняет жизнь. Можно было бы жить проще. Но тупицы будут тащить за собой этот ворох. Стихи. Поэмы. Романы. Мы перегружены. Каждый год в одной России выходит не меньше трехсот романов. Захламление. Из века в век. Улита ползет. Свой скарб везет. Песню поет. Печальный его голос слышен издалека. Всем тошно.
Оставить ей ключ? А, не смотрит, пофиг. Пошел, пошел. Сонная дура зевает. Лебедь, рак и щука. Все человечество. Воз сена. Компост. Зевок. Черви. Корабль мертвых дураков. Я бы стал бюргером. Ух, как хорошо! Ветер, солнце. Свежо! С удовольствием, бюргером. Двадцать тысяч евро за глаза. Чесслово. Все рассчитал. Двадцать тысяч – вот моя цель. Двадцать тысяч, и я до конца жизни упакован. No more complaints from me. He услышите обо мне. Готов кровью. Внимание на переходе. В такие моменты лучше не клясться. Так, он едет или? Ага, дебил сам не знает, куда он. Велосипедные дорожки. Внимание, дорожки. Они так носятся. Мало не покажется. Блин. Что-то я. Не спал. Вот поэтому. Много говорил. И писал в уме много. При первой возможности отправить. Пока носишь ненаписанное в голове, оно давит на подкорку. Как на кишку. Not to mention the talks. Все эти разговоры потом оседают в почках твою мать мокрота какая-то. Сплюнуть некрасиво. Салфетку. Забыл. Ладно, сплюнуть. Так. Никого. Ага. Тьфу! Кофе, кофе. Все кофе. Костя может хлебать, как тот пивосос из 1984. Он сказал, что я на себя наговариваю, не надо, мол, самоуничижение. Разве в этом может быть счастье? Какие-то двадцать штук. Идиот, не понимает, что такая ничтожная сумма может осчастливить всерьез. Надо уметь смотреть правде в глаза. И потом. Двадцать тысяч и миллион – ох, разные вещи. Миллион не почувствуешь. Это как сон. А вот двадцать штук это как раз та сумма. Которую я почувствую. Отсюда счастье. Понимать надо.
– Не может быть, – говорит. – Наговариваешь.
– Нет, – отвечаю, – не наговариваю. Это так. Двадцать тысяч евро, больше не надо. Достаточно. Самое то!
– Не может быть!
– Запросто! Моя птичка счастья. Другого не прошу. Четырехкомнатная в доме поновей, с видом на пруд, не больше.
Рисуюсь, конечно. Без этого уже не умею. Он понимает. Моноспектакль. Позерствую. Прямо по Чехову. Я маленький человек, и мечта у меня маленькая. Если б снизошел Господь и спросил: Рай на Земле или 20000 евро? Я б ответил: 20000 евро на мой счет! Now! Черт с ним, с Раем, никогда не знаешь, чем рай одного может обернуться для других, а мне мой золотник дорог. Против Маслоу не попрешь. Деньги – основание пирамиды. Я честен. Проверьте меня на полиграфе! Сами увидите. Зачем мне врать, если такова суть? Дикобразу дикобразово. Я из этого исхожу. А дальше? Человек, даже самый сложный, может цвести на поверхности, ветвиться, как дерево, но в основании своем, в корешке, он – ничтожен. Но в том-то и дело, что, оставаясь ничтожеством, вроде меня или Дикобраза, человек все еще способен на такое, на что супергерой не отважится (не говоря о том, чтоб всякие писателишки дотумкали). Можно отнять деньги, квартиру, документы, но подвиг у человека не отнять. У каждого есть шанс на соприкосновение с великим. Не может этого знать волшебная комната. Каждый бесконечен. Вот был бы на моем месте сейчас супергерой? Никогда! Он в комиксах мир спасает. Миллионер может прокатиться в шаттле из аэропорта, но тратить время на ерунду он не станет. Даже спит, как Штирлиц. А я? Что делаю я? То, что делаю сейчас я, намного больше, чем трудно быть богом! На такое ни один супермен не сподобится. На моем месте только такой, как я, может быть. Никто, кроме меня, тут быть и не мог. Это постичь надо. In order to arrive where I am, you must go by a way where you are not. Только так можно понять. Длинный путь. Чужой и сумеречный. На моем месте другого быть не могло. Вот и все. Predestination. Это можно добавить в письмо. А. поймет. И не добавлять остального. Все равно поймет. Можно душу излить, не договаривая. Уметь надо ставить точку. Не выплескивать на других свои муки. Потому что. Есть вещи интимные настолько, что они свершаются только для тебя. Для всех прочих пустой звук. И такое у каждого есть. Пусть не врут. Каждый связан с потусторонним. Все без исключения. Мы врастаем в потустороннее. И там, где смыкаемся, переходя из плоти в тень и из тени в мрак, там переливаются красками самые странные сновидения. Каждый их видит. Помнит. Живет с ними. Но рассказать не может. Предпочитает скрывать. Уговаривает себя, что ерунда, привиделось, мало ли. Боимся. Начнешь рассказывать, и все поймут – дурка! Лучше утаить. Вот и молчим. Все. С годами привыкаем жить на поверхности, не заглядывая в колодец. Меня сюда привело нечто большее. Такое никто не поймет. Ни один человек в мире. А я – бюргер, ничтожество, дикобраз, покупатель лотерейных билетиков, человек модальности – я тут, и что я тут делаю? Закричать бы во всю глотку. Я спасаю мой мир, мою Аэлиту! Вот куда завело меня помешательство – as far as to Wimbledon station. I turn my back on waisted years. April 25. Завтра. Adrian бросится под колеса. В каком из миров ты надеешься с ним слиться, Аэлита? Об этом писал в своем фантастическом романе твой папа?