Калейдоскоп Эверетта. Кажется, так он назвал его. Я наверняка помешался. Я вычислил, вычислил. Все учел и. Но может ли сумасшедший отдавать себе отчет в том, что он безумен? Контролирующий себя психопат? Overrational. Это когда сходят с ума от избытка рассудка. Чрезмерная стерильность опасна для здоровья. Может быть, завтра мне придется тебя ловить. Над пропастью стальной. Under the wheels. Терпеть не могу «Анну Каренину». Эта свеча там появляется. Прямо для Голливуда писал. Наперед будто знал. Почему ты не пишешь, Аэлита? Renew your status, account holder! Ну, как так можно? Оставить такой двусмысленный и для меня совершенно определенный в своей лаконичности убийственный пост – No one was ever closer to Borland than Corgan in his «Bodies» – и замолчать на неделю. Как ты можешь? Завтра двадцать шестое. The Date! И я один об этом знаю. Love is suicide, да, Аэлита? Ты это хотела сказать? У меня одного в голове звон. Колокольный. Всем телом вибрирую. Смотри, как трясет! Question: For whom it tolls? Reply: For whom it may concern. Я ношу в себе столько всего. Солнечные зайчики чужих жизней. А может, все они так же пусты, как большинство отражающих поверхностей? В них нет ничего? Я их придумываю? Надуваю смыслом, как отец тот шарик, пока он – бац! – и все вокруг вздрогнули, а он засмеялся, покрывая своим кривляньем момент неловкости, буквально превратившись в жалкого клоуна, – и я это уже понимал, и много раз вспоминал (интересно, есть ли у Глеба подобное воспоминание обо мне?). Неужели ты решила отдать свои семнадцать лет, чтобы сомкнуться с датой его смерти, находя для себя – и не только – в смерти математическое очарование? Аэлита! Ведь это же нелепое подражание. К тому же он был сам подражателем. (Не поэтому ли? Не может быть. Усложняю.) Синдром времени. Немногие в наши дни могут отличить оригинал от пародии. А копать лень. В наши дни жизнь так пуста. Все норовят пробежаться пальчиками по скользкому. Смени картинку. Смени еще. По гладкой поверхности. Гамлет с черепом в руке с головой ушел в могилу. No more heroes. Они не нужны. Их забывают. И процесс этот приходит с эйфорией. Так сходят с ума. Так проваливаются в сладостный сон. Всем человечеством прыг. Суть никому не нужна. Жизнь не имеет смысла. Истины нет, как нет глубины. Красота лежит на поверхности. Скользи по ней пальчиком, и все дела. Prices and Values. Это было круто. Оскар, то ж была просто круть! Любой дегенерат девятнадцатого столетия – просто всечеловек гурджиевский по сравнению с современной молодежью, которая растет из памперса, с детства знает компьютер, ни дня не проживает без мобильного телефона и гамбургера. Книги – вчерашний день. Ценности забыты. Пытаясь вспомнить, путаются. Головы наполнены белым шумом. В душе сквозняк. Как этот ветер. Столько пыли. Электронной пыли. Все мы из нее вылеплены. Отчасти и полностью. Но это ничего. У меня не так много волос, и никто, кроме меня и парикмахерш, в них не запустит пальцы до конца моей тусклой жизни. В наши дни. Еще раз. Наново. В наши дни жизнь настолько стремительна и стремна, что человек, существо по натуре неторопливое (Кундера «Неспешность»), отставая от сменяющегося видеоряда новостной ленты и событий, которые обрушиваются вместе с информационными потоками, как пепел на Помпеи, себя чувствует бесполезным настолько, что даже во многом подражательный акт, как, скажем, суицид в дату самоубийства любимого актера-писателя-поэта-звезды, может стать единственной достойной и смыслом наполненной целью для слабой души (даже если смерть кумира является пародией тоже). Неплохой пост. Я почти как тот персонаж Беллоу. Как его звали? Херцог? Да, разговариваю сам с собой и всякими личностями. Мне гораздо приятней швырять фразы в направлении Уайльда или Пруста, чем разговаривать с живыми. Я слаб. Я сам пародия, как видишь. Но ты же, ты – сильная, Аэлита! Твой свет наполняет мое существование тургеневским смыслом. Мог ли я ошибаться? I am your Catcher-in-the-Rye. Я так тебя хорошо знаю. Я знаю его. И его песни, уверен, теперь знаю лучше, чем ты. Мне пришлось. У меня не было выхода. Проклятая память. Умел бы ее выключать. Ты знаешь, когда я любил мою бывшую жену, я верил, что смогу ее научить любить то же, что любил я. Как оказалось, это ошибочный путь. Ты не можешь привить человеку любовь к тому, к чему у него не лежит сердце. Это что-то в генах. Человек либо расширен, либо узколоб от рожденья. И ты его не изменишь. Я разбился об эту стену. Я стал уходить из дома и пить в одиночку. Потому что в нас было так мало общего. Я понимал: не та. Потому что не находил отклика. Осознание ошибки мучительно. Хотелось наложить на себя руки. Вернее, я понял, что отклик получаю тогда, когда приношу вести о заработке или нахожу деньги на поездку в Египет (куда она в итоге поехала с подругой, а я пил и писал эссе о «Жестяном барабане» и «Последнем вздохе мавра», как сейчас помню, 23–30 сентября 1999 года, сколько глупостей понаписал, дурак, – ума хватило не вешать в ЖЖ, но все равно, где-то внутри меня оно висит и жжет стыдом душу, как горчичник). Тупик. Я другой. Если б ты любила теннис, я бы стал экспертом по теннису и знал бы всех ракеток мира прошлого и нынешнего наизусть. Я запросто научился слушать все то же, что слушаешь ты. The Sound вместо Joy Division. The Cravats вместо The Stranglers. Я могу все это любить. Меня не надо заставлять. Я люблю все, к чему прикасаются твои пальцы. Все, что любят твои глаза и уши. Ненавижу то же, что ненавидишь ты. Я рассматриваю граффити Бэнкси и смеюсь, мое сердце бьется быстрей, думаю, оно бьется в такт с твоим. Мне повезло снять отель в этом районе. Дешево и сердито. Чувствую себя аскетом.