Заснуть так и не удалось. Стоило закрыть глаза, как он оказывался дома на поминках. Или на кладбище Александра Невского. Он видел, как плачут мать и сестра. Он видел Геннадия, который кому-то говорит: «Вот человек, столько прожил… Родился в Париже, между прочим… Да, представляете – родился в Париже, вернулся в Советский Союз. Явление редкое. Но бывало. Да. Некоторые уезжали туда, а некоторые, вот, обратно…»
Болван. Какой невыносимый болван!
Он поел пиццу в маленьком пабе. Зашел в интернет-кафе. Ничего. Прогуляюсь до станции. Поброжу и снова проверю. Заплатил. Билетик сохранил. Час в запасе. У меня час.
Сходил на станцию. Прошелся. Ничего. Тихо. Как-то мало людей. Или кажется? Посидел. Подождал. Наверное, все-таки это подозрительно так сидеть без движений.
Прошелся.
Придумал себе – ждать, пока не пройдет семь электричек. Они прошли, и он пошел обратно.
Ничего. Все образуется.
И часа не прошло!
В полуобморочном состоянии он бродил по улицам. Стоял возле какого-то водоема. Вода казалась мутной, зато отсветы поднимались яркие и живые. В отупении он смотрел, как блики играют на ветвях большого платана. Казалось, будто дерево шевелится. Вспомнил, что уже видел такое. В Хельсинки. Возле пруда. По пути в «Корьямо». До концерта 22-Pistepirkko было полно времени. Погулял в парке. Зашел в трамвайный музей. В одном из стареньких вагонов сидел сильно похожий на Петровича манекен кондуктора: такое же опухшее лицо и такая же жалобная гримаса, которую он сделал, когда Николай у него забрал часы и притворился, что не отдаст, Петрович тянул свои красные лапы к худой руке своего молодого любовника и стонал: «Ну, Николя, верните мои часы. Мне их все-таки мама подарила». – «Убери свои потные лапы», – сквозь зубы, но тоже притворно огрызался Николай. А что, если это и есть Петрович?.. бросил свой колледж, перебрался в Финляндию, работает манекеном кондуктора в трамвайном музее?.. Лучше так, чем то, что есть. А что у него есть? Николя, его дети, которым он – кем приходится? – двоюродным дедушкой? К чертям! Зачем о них думать вообще?
Долго поднимался на какой-то мост. Он сам не знал, что его поманило. Возможно, лестница была похожа на ту, что вела на мост, возле которого жила Аэлита. Да. Совсем такая же лестница. И мост похож. Такой же обшарпанный и заплеванный. Только выше. И вместо канавы – железнодорожные пути, пути, провода… А какое небо! Черт, какое небо! Ясное, светлое. Как на похоронах отца.
Такое чувство, что эти похороны никогда не кончатся. Это небо выросло куполом и никогда не уйдет. Ни тучки. Облачка Сикстинской капеллы.
Как долго все это было на кладбище. В моей голове могильщики ровняют и похлопывают лопатами холмик, а минуты тянутся и тянутся, как эти рельсы, в бесконечность. Уходят и не уходят. Они уже в прошлом, и все еще тут, со мной, в настоящем, и протянуты в будущее. Они, как фрески. Будут всегда. Куда бы я ни пошел, со мной всегда, и я к ним приду. Снова и снова вижу и мать, и сестру. Так тошно, что я там с ними, земля, лопаты, стол, водка. Я не пью. Мать уговаривает: Ну, Пашенька, он же был твоим отцом все-таки. Не понимает. Мама, я не пью. Только чай.