– Ты немного перебрала…
– Не немного…
– Ну, тем более…
Она, конечно, упиралась и выворачивала на мистику, сказала: кто знает, может, и правда – душа его умерла.
– Что нам известно о душе? – вдруг воскликнула она совсем визгливо, и это уже была совсем-совсем она, моя сестра, которая запросто и на лекции по оккультизму запишется к идиотке Кудрявцевой, и на концерте Антонова плакать будет.
Сказал, что он рассудок, скорей всего, потерял, но далось с трудом, не чувствовал силы в своих словах: хотелось стонать, послать ее к черту – так было бы проще выскользнуть, не сидеть, не успокаивать. Она докурила и ушла. Тут я сломался. Мне стало и страшно и тошно, все вместе, все вместе. Одному оставаться на кухне было невыносимо, но и задержать ее, попросить посидеть противно было. Я тогда позвонил Глебу на его телефон, который вместе с ним выбирали, покупали в кредит, позвонил и спросил, как у него дела, сказал, что дедушку похоронили, все в порядке, послушал его рассказ, как он в футбол играл, сколько голов забил, что хотел бы сходить на Седьмого сына, я сказал: да, обязательно сходим.
Как я выходил из кухни, лучше не вспоминать.
Если б можно было заснуть и не проснуться – в уимблдонском отеле. Быть погребенным под обломками марсианского корабля. Oh, honey bee, who are those people? Who are they? Какая разница, кто эти люди. Пусть ты в Перу, все равно здесь, словно за горизонтом событий, я к тебе близко как никогда.
Переворачиваюсь и снова – плывет мимо меня в воздухе чайник, слышу мать: семь лет… семь лет… В ее голове время сжалось! Те семь лет были задолго до меня, нам известная жизнь еще даже не зародилась. Те семь лет остаются для нее куда большим настоящим, чем все то, чем мы живем теперь. Она это настоящее и не замечает. Скоро мы станем таким же бредом в ее голове, как тот, над которым смеялся, отвернувшись к стенке, отец. Тоже будет хихикать… Для нее нет ни Крыма, ни зеленых вежливых человечков. Ни кризиса, ни Евросоюза. Весь нынешний мировой передел – ничто в сравнении с второй мировой, лагерями и жертвой, которую принес отец. Для нее тот старик – отец отца – куда реальней, чем чайник в ее руках. Куда теперь ни пойду, вокруг меня будет он вращаться: еще кипяточку, Павлик?.. И в нем сидит дед, чье существование отрицать сложнее, чем доказать несуществование нас самих. Потому что влияние его воли на мою жизнь неизмеримо мощнее, чем я сам, моя жизнь. Тот Париж, которого она не видела, о котором папа шептал ей, намного реальней, чем Таллин.
Иногда кажется, словно что-то пробивается, какие-то отблески понимания, но эти блики делают их для меня совершенно чужими.