Ну, это же так просто… обещать… лгать… внушать доверие… располагать к себе… пользоваться слабостями избирателей…
Ты ни на что, даже на такое, не способен, вернее – не хочешь доказывать обратное… так проще – отказаться… смириться… но смирения ты так и не обрел.
Мир изменить нельзя, он сам меняется. Но важнее другое: человек не прав, когда говорит, что мир жесток, мир нас истязает, такова жизнь, она жестока и так далее. Неправда! Мир беззащитен… растерзанный, он лежит у нас под ногами, как та лошадь, а человек его хлещет и хлещет: Мое! Мое! Забью до смерти, падаль! Не мир нас гонит, мчит, убивает, а – мы и только мы! Люди уничтожают мир и себя вместе с ним. А тот безмолвствует. Он смотрит на нас, как Христос с креста. Если б я верил в Бога… если б я верил в Бога, мне было бы проще… я знал бы, где все это сказать, и наверняка даже нашел бы слушающих… Но я иду с сыном в игровую комнату сегодня, я держу моего сына за руку – это маленькая частица мира, не говорите мне, что он жесток, мой сын… он не жесток… и я тоже… я иду и едва сдерживаю слезы, потому что не знаю, как он будет жить дальше, если я – такая размазня… но даже ради сына я не стану никому наступать ногою на грудь… надеюсь, он меня когда-нибудь услышит и простит за то, что не было в его жизни хорошей машины, поездок в Швейцарию и прочей роскоши… простит мне мои похмелья и рабский взгляд… простит мои романы, которые я продал за гроши в московские мясорубки… простит мне все… и ветер, и морось, и грязь… ибо если не простит, то погубит себя.
– Папака, дождик кусачий.
– Что?
– Дождик кусачий!
– Да, кусачий. Пока идем через мост, держи рот закрытым.
Зоя сказала, что видела, как в детском саду какой-то мальчик из старшей группы, на голову выше Крохи, прижал его и душил. Он его душит, а наш – смеется, ты представляешь? Я подбежала, оттащила того. Вы что делаете? А они хохочут. Воспитательницы ничего не видят. Вот так придушит, как цыпленка, и все. Никто ничего не видел. Помнишь, как в соседнем садике – задохнулся, на шарфе случайно повесился. Перелезал через забор, застрял и повис на шарфе. Много ли надо…
– Папака, не говори маме, что меня сегодня ругали.
– Чего? А. Хорошо, не буду. Только ты меня тогда слушайся. В игровой комнате сегодня не убегай. Я прошу тебя.
– Хорошо.
– Я не стану лазить за тобой. И еще: если я скажу, что мы уходим, то ты идешь одеваться и мы уходим.
– Хорошо.
– Я тебя сегодня от молочного супа спас как-никак.
– Что?
– Он бы тебя сейчас съел.
– Кто?
– Молочный суп.
– Это я бы его съел!
– Если бы да кабы, то росли б во рту грибы.
– В лес не надо было бы ходить.
– Молодец. Два плюс три.
– Э.
– Не э, а посчитай на пальцах.
– Хорошо. Только стой.
– Давай сюда отойдем, от ветра спрячемся, и ты посчитаешь.
Они отходят и встают за кустами. Мальчик достает руки из карманов и начинает загибать пальцы. Считает. Кусты толкаются. Мокрая листва холодно блестит в бледном свете. У Семенова начинает болеть голова. Он закрывает глаза.
– Ну?
– Так… Пять?
– Правильно. А четыре плюс три?
– Э. Так. У. Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Семь!
– Молодец. Ну, пошли дальше. Так, скажи, почему ты плакал сегодня в саду?
– Я не в саду плакал, а во сне плакал.
– Понятно. Но почему?
– Потому что мне опять приснился этот грустный сон.
– Какой?
– Не хочу рассказывать.
– Почему?
– Ты испугаешься и заплачешь.
– Обещаю, что не испугаюсь и не заплачу.
– Ну, ладно, смотри. Я когда сплю, она приходит, и мне грустно-грустно во сне, и тогда я начинаю плакать.
– А кто она?
– Эта девочка с металлическими пуговицами на глазах.
– Какая девочка с пуговицами?
– Ну, та, из страшного мультфильма.
– Ясно. А что она тебе говорит?
– Ничего не говорит. Стоит и смотрит. И мне страшно.
– Пойми, это всего лишь сон.
– Я понимаю, когда просыпаюсь, тогда понимаю. А когда сплю, плачу.
– Я тоже иногда плачу.
– Правда?
– Правда. Бывают такие грустные сны.
– Только не рассказывай мне. Я не хочу, чтобы они мне снились.
– Не буду. В трубу обещаешь не лезть?
– Обещаю.
Они входят в игровую комнату. Семенов покупает билет на два часа. Мальчик снимает с себя куртку, стягивает сапоги и сломя голову убегает.