«Папака, догоняй!»
– Стой!
Он тебя не слышит. Он от тебя убегает со скоростью недосягаемой новой жизни, готовой его умчать, как экспресс, на который у тебя нет билета. Растерянно. Не глядя. Снимая на ходу ботинки: носок – пятка, носок – пятка, – он торопится за малышом. Светло-зеленая кофточка летит к джунглям, где – переборка на переборке – стоит дом Тарзана, болтается канат, свисают пластиковые лианы и огромный кукольный орангутанг время от времени вспыхивает глазами и издает тихий зловещий хрип.
– Стой!
В тонких колготках по холодному полу. Едкое солнце, отражаясь в плитках, дробит решеткой твои глаза. Ты щуришься. Из глаз бегут слезы. Снимаешь очки.
– Кроха!
С закрытыми глазами идешь наугад в направлении мрачного тоннеля игровой комнаты. Твой мальчик убегает в лабиринт. Что это? Хижина Робинзона. Надувная комната. Батут. Дети едут на крошечных велосипедах: береги ноги! Отходишь в сторону. Тебя качает.
– Надень босоножки! Кроха?
Не слышит. Бежит по луже света. Ты видишь его хрупкое тело. Легкие ножки – оттопыренные носки. Тебе кажется, что ты видишь, как развеваются его светло-каштановые, как у жены, волосы (у Аэлиты твой цвет волос, и жесткость твоя, и угловатость кости, и характер твой, колючий, даже твой взгляд, Семенов, у нее твой взгляд, а Кроха весь в меня), и понимаешь, что дорисовываешь это в воображении, обещаешь себе, что именно таким – убегающим по намазанному на плитки солнцу, легким, хрупким и отчасти воображаемым – ты его и запомнишь (приберегу этот образ на последний вздох!). Ты пытаешься за ним бежать. И ударяешься обо что-то металлическое. Очки падают. Наклоняешься и видишь кровь. Твои глаза заливает горячее. В ушах гул. Дыхание останавливается и – будто передумав – движется в обратном направлении, разрывая тебе горло сгустками. Ты слышишь крик.
«Папака, ты где?!»
И провалившись в темноту. Чувствуешь, что-то покачивает. Крутит. Вертит. Бросает. Ты поднимаешься. Откашливая обморок. Хочется пить. Духота. Где дверь из каюты? Все спят. В темноте стукаешься о верхнюю полку с новой настойчивостью.
Черт.
В этом лабиринте заблудиться проще простого. Мир – это аттракцион, Луна-парк, комнаты страха, пыток и напрасных надежд.
Ты входишь в кабинет, а тебя уже ждут, смотрят на тебя поверх очков, вздыхают, готовы сообщить. Где-то есть эта дверь. Ты однажды ее откроешь. Есть число дверей, которые ты должен открыть, прежде чем найти ту, заветную. И тогда. Что?
Помимо вчерашних проблем, оказывается, в рукаве припасено нечто такое, такое, о чем ты никак не подозревал.
Сюрприз!
Сколько неурядиц! Сколько тоски и духоты! Ты всего-то хотел прокатиться на карусели. Что, думал, жизнь – это загадка, которую ты можешь решить, как кроссворд? Бесконечность на каждом шагу, на каждой ступеньке поджидает бездна, которую нельзя вычислить на калькуляторе, – можно зашифровать Энигмой, затянуть сонетом или упаковать в роман, но это не значит, что ты ее постиг. Даже малой доли ее. Наимельчайшей части ее. Ни за что. Все гораздо сложней. Протягивая руку в направлении сновидения, ты утыкаешься в стену: «А за ней, что там за ней?» – спрашиваешь ты и пробуждаешься, испугавшись собственного голоса. Каждое мгновение – это мышеловка, из которой надо успеть выскочить. Не успел – пропал, как муха в янтаре. Не зевай! Заговорив со случайным прохожим, тут же оказался в западне, в которой тебя тихо душат фактами, мумифицируют, заворачивая в газетные листы, превращают в миф. Человек – существо доверчивое, мягкое, как моллюск… помню мальчика, который пытался вернуть волнам выброшенную на берег медузу, ковырял палочкой, рвал нежное тельце и плакал: мама, я хочу ее обратно… в воду столкнуть… а она рвется… Так и получается: убивали, например, политика, заодно прихватили и человека, – не научились еще отделять, сколько лингвисты ни старались, все как дети: палочкой… обратно в воду…
Выпутавшись из коридоров, захожу в парфюмерный. Жена хотела помаду. Тут дешевле. Она знает лучше. Выбираю помаду. Смешно: как я могу выбирать то, в чем ни черта не смыслю? Спрашиваю девушку. Название, номер, цвет. Все есть. Вот эсэмэс. Посмотрите. Не понимает. Спрашиваю другую, третью. Наконец-то толковая. Ах. Такого цвета нет. Такой марки совсем. Ладно. Ясно. Иду в винный. Покупаю бутылку вина. «Она с крышечкой или с пробкой?» Не знает. Беру наугад. Красное. Чилийское. Недорого. Буду пить из горлышка. Один. На улице. Надо выйти. Где-нибудь. Всюду люди. Яркий свет. Выхожу из супермаркета. Еще дверь. Еще. Оказываюсь в полной черноте. Наконец-то. Море ревет. Полный мрак. Хоть глаз выколи. Как повешенный. Покачиваюсь. Откручиваю крышечку, пью. В кромешной темноте. Хорошо. Захмелею скорей. Проступают огоньки. Ночь цветет как кактус. Это, наверное, тоже паром. Кто-то возвращается, а кто-то нет. Звезды, как сквозь промокашку. Мы движемся в том направлении. Однажды ты выйдешь из какой-нибудь двери и окажешься в черноте, такой же, как эта, только куда более непроницаемой. Навсегда. Ничего не будет. Ни рук, ни ног. Ты будешь абсолютно рыжий человек, о котором некому и нечего будет сказать.