Аэлита мечтала, что когда-нибудь уедет, у нее будет другая жизнь, длинная и необычная, и умрет она в каком-нибудь экзотическом месте, куда попадет, побывав в самых неожиданных ситуациях. Она представляла свою смерть в Сан-Франциско; она представляла свою смерть в Париже – случайной и бессмысленной: авария, ограбление, болезнь, но даже так это было бы чем-то из ряда вон выходящим; она думала о том, что авиакатастрофа – самая легкая и прекрасная смерть (наверное, я бы совсем не испугалась и ничего не успела бы почувствовать. Но сперва надо попробовать церемонию аяхуаска, иначе нет смысла и в смерти!).
Она отфрендила старых друзей, стерла все записи и принялась энергично наполнять свой аккаунт новыми «друзьями» и фальшивой информацией (причем собирала друзей со всего мира пачками, как это делают тинейджеры, которые стремятся зарабатывать на популярности своего блога).
Если кто-то сюда заглянет и захочет обо мне что-то узнать, то не узнает обо мне ничего, но будет думать, будто меня знает, и знать будет только то, что мне нужно.
Это было частью плана. Она задумала уйти из дома, бросить школу, найти работу. Чтобы ни от кого не зависеть (Антон предлагал съехать к нему, она не хотела, и он не понимал, сколько ни объясняла: дурак думает, что мне с ним будет легче: он такой же, как все, – ну, как ему объяснить? Наверное, лучше не надо – обидится).
Аэлита понимала: чтобы план осуществился, ей надо стать старше. В своем фальшивом аккаунте она изменила дату рождения: 10/29/1995. Она закончила школу № 6. Она работала в телефонном центре в Лондоне. Она жила чужой жизнью, о которой узнавала из тех же соцсетей. В свои френды она изловила дюжину работников фирм по трудоустройству. Писала им комментарии на эстонском и английском. «Шарила» их бессмысленные посты, слала им смайлики и месседжи, ставила лайки. «Пусть привыкают ко мне. Скоро я пришлю им CV, и они найдут мне работу. Главное – съехать».
Изменения в ее аккаунте сильно озадачивали и интриговали Боголепова, потому что многое из того, что она писала, не вязалось с тем образом, который он кропотливо собирал последние полтора года (полтора года пыток и тяжелых внутренних драм, чреватых последствиями, о которых было страшно подумать, но, изо дня в день повторяя ее мотто «Come what may and make my day», он чувствовал, что только благодаря ей не устрашается завтрашнего дня).
У Боголепова тоже был фальшивый аккаунт, и не один, у каждого аккаунта было очень много френдов, некоторые из которых, искренне ненавидя Боголепова лично (ничтожная доля в сравнении с тысячами и тысячами френдов), даже не подозревали, что состоят с ним в виртуальной «дружбе»; сам он считал, что создает не фальшивые аккаунты, а мнимых личностей, которых наделял биографиями, наполнял случайными снимками, которые делал в своих путешествиях, помимо этого, он бесчестно крал фотографии отовсюду и, наскоро исказив фотошопом, загонял в папочку того или иного виртуала: каждая фотография получала свою историю, дату, локус, название, а люди, на них отображенные, наделялись выдуманными именами и в соответствии с правилами игры, которую изобрел Боголепов, судьбами (благодаря английскому языку и прагме-транслейт я могу выдать себя за кого угодно – за американского китайца, уставшую от Океании японку, за успешного немецкого бизнесмена; за английский проще прятаться – меня легче раскусить, если я создам образ человека из Новгорода или Новосибирска, я же там никогда не был, сразу найдется кто-нибудь, кто меня выведет на чистую воду, английский – это богатейшая палитра, и важно то, что мои мнимые аватары – для меня они не куклы, а своеобразный дигитальный грим, под которым я себя ощущаю тысячеликим Лоном Чейни).
Пристальный сетевой сталкер, несомненно, легко отличит виртуала от человека, поэтому нетрудно представить такого искусного сталкера, который смог бы выследить Боголепова: узнавая по почерку создателя, собрал бы семейку подставных матрешек (одна порождает другую, каждая ткет паутину), без особого труда пробив IP-address всех дигитальных кукол, понял бы, куда ведут ниточки, о чем в сердце сердец и мечтал Павел, – быть разоблаченным, разумеется, самой Аэлитой. Он этого жаждал – страстно, с упоением, мучительно проигрывая в воображении сцены: представлял ею присланные электронные письма, которые выводят его на чистую воду, представлял, как она входит в его кабинет во время урока, гневная, швыряет ему в лицо папку с распечатанными аккаунтами его виртуалов, высказывает все, он ползает на коленях, собирая бумаги, умоляет ее прекратить, а заблаговременно подобранная группа учеников наслаждается его падением. Так мог страдать всю ночь. Только под утро проваливался в стыдный бредовый сон: он идет по Красной площади, конец восьмидесятых, но ему сорок пять, солнце, мороз, люди, много людей – пуховики, «тропсики», «варенки»: определенно восьмидесятые, – внезапно из толпы ему навстречу выходит Аэлита, страшно схожая с его бывшей женой, на ней почему-то гетры, клетчатая юбочка, ковбойка-безрукавка на голое тело, она преграждает ему путь неправдоподобно длинной указкой (карамельная сосулька, выкрашенная красно-белой спиралью), тыча этой сосулькой-указкой ему в пупок и ниже, ниже, Аэлита ругается, кричит, топает ножкой, собираются люди, смотрят, смеются, галдят, его охватывает стыд, ужас, блаженство, голова кружится, жар заливает чресла.