Поезд весело летел мимо идеально расчесанных полей (кое-где вспыхивали глаза зверей), за окном перелистывались просеки, хутора, уютные городки с часовенками, одиноко тлеющий фонарь на миниатюрной баскетбольной площадке, – во все глаза я всматривался в зимнюю фламандскую ночь и думал, что в детстве ненавидел поезда, а теперь люблю, потому что в детстве меня в обмане держали, все вокруг меня было лживым, поддельным, и вот только теперь я прорвался к подлинной жизни. Раньше поезд для меня был пыткой, потому что приходилось ехать с родителями на проклятую дачу или еще хуже – с матерью в Кейла, где был какой-то волшебный Kaubamaja, в котором якобы можно было купить то, чего было нигде не достать: например, ткани. О, да! Ткани… из-за них было много беготни, мать их тщательно заворачивала, свертки были тяжелые, я – кто ж еще? – помогал нести сумки в ателье, мать записывалась в очередь к знакомой портнихе, мы ее караулили в проходном дворе, где был кинотеатр Oktoober, и все затем, чтобы нам с сестрой сшили одежду, которая, как мне казалось, ничем не отличалась от той, что носили другие. Когда ездили на дачу, отец выходил курить в тамбур, ему не сиделось, на лице всегдашняя сонная улыбка, рот приоткрыт, желтые зубы, жиденькие усы (один не желал расти вверх, и отец его подкручивал); битком набитый вагон, всегда укачивало. Летом бывало невыносимо душно. Небо липло к стеклу. Целый час сидишь и смотришь, как вздрагивает паутинка с уютно сморщенным паучком. Обязательно вляпаешься в жвачку.
Я так не хотел ездить туда, мне не нравилось Нымме (с этой станции было удобней; бабка говорила «Немме», была тогда еще жива, но с нами не ездила, с ней меня не оставляли, ей перестали доверять после того, как она дала мне поиграть с градусником и я его разбил: капельки ртути разбежались по полу – это было прекрасно!), там была ужасная будка, в которой отирались хулиганы, они смотрели на меня как на ничтожество, сверлили хищными взглядами. Однажды я убежал с платформы, юркнул в раскидистый куст и не выбирался. Отец тянул клешни, мать заглядывала, раздвигая ветки, смеялась и говорила, чтоб не шалил и вылезал, махала рукой, которую протиснула совсем близко, хотела ухватить за рубашку, но я вжимал голову в плечи, стиснув губы, молчал, отодвигался от нее, с другой стороны подкрадывался отец, ногой прокладывая себе дорогу: «Павлик, поезд, сейчас подойдет поезд!» Куст шуршал, я молча сидел, поджав ноги, скрючившись, куст колебался, как пламя; я плакал, загибаясь, как сгорающая спичка. В конце концов, они меня выудили. Было бессмысленно сопротивляться. В те дни на дачке даже телевизора не было.
Опять посмотрел Satantango – как завещала великая Зонтаг. Книгу купил, но не идет (то ли перевод уводит не туда, то ли с годами оригиналом для меня стал фильм). Перестал писать рецензии; проверил – последнюю написал полтора года назад. Скоро закроют мой аккаунт на Translators cafe. Вторую неделю ничего не перевожу и не ищу (про Child of God я вообще не говорю; «Алфавит» купил права и говорят, что ранние романы Маккарти их не интересуют, как собака на сене! – обидно, три главы перевел и встал: не буду же я для себя переводить – все равно что в шахматы с самим собой играть). Потерял интерес к книгам, заглядываю в них, как в приоткрытые двери. Часто снятся коридоры с табличками на стенах. Подхожу поближе, чтобы рассмотреть, что написано на табличках: странные-престранные имена. Начинаю гадать: какой профессии должен быть человек, чтобы получить такую фамилию? И просыпаюсь. Кабинеты бывают разные. Самое ужасное – это коридоры мустамяэской поликлиники. Там до сих пор стоит совковая отрыжка. Висят овальные, с годами пожелтевшие плафоны, с мухами, издохшими, наверное, еще при Брежневе. Я испытал, помнится, такое же по силе неприятное чувство, когда пошел впервые в кабак Juuksur (больше не существует) на концерт дивных X-Girls и там увидел старые кресла с продолговатыми сушилками, прикрепленными к спинкам, и вспомнил, как ходил с матерью в парикмахерскую в Kaubamaja, где ей делала завивки старая тетка и они с ней часто говорили полушепотом: начинали со здоровья бабушки, папы, а потом, наверное, обсуждая прежние времена, переходили на шепот. Там же, в Kaubamaja, работала портнихой еще одна подруга матери, которая тоже была с прежних времен, и с ней мать тоже шепталась… Обе были старше матери, и теперь их наверняка уже нету, или они перешли на комнатное существование, если смогли воспитать своих детей подобными мне, послушными, готовыми бегать для них за продуктами, а если нет – томятся в доме престарелых. Представляю иногда, как в этой поликлинике мне сообщают о какой-нибудь фатальной болезни, очень там подходящая атмосфера для того, чтобы такой червь, как я, был уведомлен о скорой и мучительной кончине; представляю себе диалог с отвратительным коновалом, речь пойдет о каких-нибудь технических вопросах, например, как смягчить болезненное угасание, какие таблетки пить, чтобы было и недорого, с одной стороны, и не так мучительно – с другой. Всегда, когда думаю об этом, спрашиваю пустоту: почему они ничего не сделали, чтобы изгнать этот душок прошлого из коридоров и кабинетов, за дверьми которых по сей день можно встретить врача с внешностью политического сатрапа, с внешностью извращенца, с внешностью отравительницы? Столько мест в Таллине облагородили, в жизни не догадаешься, что тут была, скажем, советская школа или советский музей, столько зданий успешно перевоплотилось из совка в европейца, а поликлиника, где, вероятней всего, мне будут сообщать о моей неминуемой кончине (пусть гипотетически, но тем не менее), как была советской – и по внешнему виду, и по духу (в регистратуре те же крысы!) – так и осталась.