На пляже даже чаще рассматриваю парней. Мой взгляд скользит по ягодицам, грудям и молодым лобкам с тем же безразличием, что и по песку. У парней – от семнадцати до двадцати – такие тела, что просто сдохнуть от зависти можно: и не пресс восхищает, не мышцы – это ведь нарастить можно как-то, теоретически, потому не особо восхищает, – а вот ребра! От ребер я просто в восторге! Это либо есть, либо нет. Тут ничего не попишешь, особенности организма. Когда в волейбол играют, кожа натягивается в прыжке, почти трескается. У некоторых крупные «свиные» ребра – уже заматерели, еще сезон, еще один-другой пивной фестиваль, и они скроются под салом, а есть такие тощавые пацаны, до дрожи острые в конечностях, но с такими выразительными ребрами… Боже! в этих ребрах такая усмешка над моей моржовостью, сил нет!
С детства в основном приходилось приспосабливаться к плохой погоде, с годами я как-то с этим свыкся: нашел себе миллион нелепых занятий, – а вот в жаркие дни чувствую себя идиотом, ничего у меня на этот счет не придумано. Сегодня с утра было плюс тридцать; когда приехал в Пирита, там уже было под сорок. Пекло. Наверное, у меня случился тепловой удар. Мне было не по себе, казалось, что все это происходит не только со мной, а с кем-то еще, с актером, который изображает меня на экране, а я за ним наблюдаю из кинозала, почти целиком растворившись в темноте (что-то вроде тоталоскопа). Проходя по мосту мимо яхт-клуба, чуть не поддался соблазну выпить с яхтсменами пива – полуголые, они сидели на солнцепеке и всем салютовали литровыми кружками. Я чуть не спустился к ним; так вдруг захотелось выпить пива.
Был бы жив Пьеро Мандзони, я бы обратился к нему с просьбой выдать мне сертификат моей подлинности.
Я тоже хочу с разбега ринуться в воду, прыгнуть с пирса и разбить гладь замершего моря, как когда-то в детстве хотелось взять камень и бросить в первое попавшееся окно (а ведь был самым послушным из послушных). Хочется, чтобы вокруг меня образовалась бурлящая, распадающаяся на миллионы капель субстанция. Живое облако, с которым я, выйдя из воды, шел бы дальше, до самого конца.
Некоторые люди бесят целиком, а есть такие, даже очень близкие, которые раздражают меня каким-нибудь одним своим качеством, но очень сильно. А. меня бесит тем, что он парит людей. Не знаю, специально или нет. Иной раз думаю, что он это мне спектакль устраивает. Заводит разговор с официанткой. Пристает к людям на улице с вопросами. С другими он ведет себя совсем не так, как со мной; с другими он лицедействует (даже с женой; хотя они вместе десять лет, ничего не меняется). Думаю, что он только со мной настоящий (если такое вообще бывает). Наверное, это качество – парить людей – меня в нем раздражает больше всего еще и потому, что оно идет вразрез с моим стремлением никого не беспокоить. Я с детства стараюсь ни к кому не подходить с лишним вопросом. Если есть в меню только апельсиновый и яблочный соки, я не буду спрашивать, есть ли у них by chance томатный сок. Никого не беспокоить – это наименьшее, что я могу сделать в расчете на такую же ответную реакцию. Расчет, разумеется, напрасный, потому что есть такие люди, как А. Если б он отказался от этой дурацкой привычки озадачивать людей по мелочам, его жизнь стала бы в сто крат проще.
7
– …и теперь собирается на конференцию в Гётеборг, – сказал Яан, предложил жестом коньяк, Семенов отказался (кажется, Яан поморщился – ему не понравилось, что я не захотел поддержать: но ведь он сам постоянно говорит о свободе выбора, о демократии, о черт знает чем он только не говорит).
– И когда он вернется, наш утопист-паломник?
– Об этом он ничего не писал. – Яан выпил, помолчал, задумчиво шевеля усами, а затем как-то сурово посмотрел на Семенова и заговорил: – Между прочим, ты напрасно иронизируешь на его счет.
– Я не иронизирую.
(Мне не следовало так отпираться. Ну их всех к черту! Что я, иронизировать не имею права?)