Все это не дописано. Забыто. Где-то в складках плащей, пиджаков. На выцветших бумажках. Наметки. Не найти. Никому не показывал. Погребено во мне одном. Still forever, fare thee well. Помню это: Киль спит. Я иду по нему, как призрак. Как потрошитель тумана. Дальше? Нет. Она была тогда уже неверна мне или? Портовые воды хотят срыгнуть и не могут. Нет. Дорисовываю. Срыгнуть это недоразвитое движение воды. Втиснутой в портовую купель. Или – или. Между яхт и суденышек. Паром. Еще паром. Сейчас – ничего. Мгла. Даже чайки притихли. Галки и вороны гуляют по помятым, как мои плащи-пиджаки, лужайкам. Следы велосипедных колес. Или колясок? Мягкий бриз едва шевелит ветви. Как в Шревенпарке. Гумбольдтштрассе. Гетештрассе. Ханс Хенни Яннштрассе. Лессингхалль. Гуси. Гуси. Деревянный мостик. Легкое похмелье. Но был дурной. Как теперь от бессонницы. Тогда все было так же неподвижно, только намного просторней, чем в распахнутые прозрачные погожие дни. Парк молчал и не кончался. Эта аллея упирается в стену ватной мглы. Там тоже была такая аллея. И та же мгла. Было много одинаковых тропинок. Скамьи. Обморочные фонари. Листья. Проживаешь идентичный отрезок времени в идентичном отрезке пространства. Человеческая жизнь так коротка, так ничтожна. Что не имеет значения. Десять лет назад или вчера. Я сейчас в Кадриорге или я тогда в Шревенпарке. Тот же я. Могу себя разглядеть в любой точке жизни до конца дней в одном режиме. На все смотрю одними глазами. Внутренняя настройка. Не сбить. Не поколебать. Я всегда знал. Всегда предчувствовал. Она мне уже тогда изменила. Если предал кого-то, то предал в каждой точке жизни. До и после. Но себе я верен. Надо мной Аристофан не смог поиздеваться. Стою на своем месте. Другие… Чего только с ними не происходит! Шорох гравия умирал под ступнями, как и теперь. Не для таких. Ветер их уносит, как он уносит эти листья. Один летит лодочкой. Покачиваясь. Другой вращается, как гимнаст. Туман давит деревья и звуки. Птицы молчали и продолжают молчать. Всё повсюду всегда. И никуда ехать не надо. Но они едут, летят, уплывают на кораблях. Один переезжает в Канаду, где работает грузчиком, стекольщиком, кладовщиком, изучает средневековую литературу и пишет роман в стихах. Другой в Швеции засевает небесную целину. Почему людям недостаточно внутренних шахт и рудников? Зачем куда-то ехать? В кого-то обращаться? Гни себя! Углубляйся в душу! Ведь это так просто…
Oh, how small a thought it takes to fill in a whole life!
Ни дворца, ни пруда, ни одного велосипедиста. В конце аллеи не видно ни Русалки, ни моря. Где она, твоя Швеция? Америка подавно… Их мало беспокоит, кто станет следующим президентом Эстонии, – гораздо важней знать, кто им станет в Америке или РФ. Павел сказал, что был бы только счастлив, если б в России вменяемые люди управляли страной – «от этого и в Эстонии жилось бы легче».
Туман. Листья… Желтые, красные, коричневые… Последние из последних… Болтаются еще какие-то… на тончайшей ниточке… а на той рябине, смотри, ягоды! Листья… Плавно дрейфуют, покачиваясь. Падают. Вкрадчиво шелестят деревья, будто нашептывая что-то. Где-то недалеко должен быть дом, в котором она снимает угол.
Твоя дочь. Между прочим.
Ноет поджелудочная железа. Он привык к этому сосущему неудобству. Это почти как переносить голод. Если покурить, станет легче. На пять минут. А потом тошнота и легкое головокружение. Надо будет присесть.