Долго шел, долго. Но время не шло. Не могло выйти. Как отсыревший песок в песочных часах. Загустели чувства. Не стало текучести. Ноги медленно затекали. Он волок их как цементные тумбы. Две большие деревянные пешки в Летнем саду. На открытом воздухе. Дедушка сам уже двигать не мог, брал с собой внука. Одна подпирает другую, запомни, говорил дед. И он двигал. Сперва одну, затем другую. Тяжелые, грубые. А в голове все летит, танцует, как эти машины, как вихри воды и снега. Там уже целый водевиль! Весь город смеется над тобой, поэт. Вот и угодил ты в комедию. Скажи спасибо Аристофану! Рогоносец химический, рогоносец алгебраический. В роли воображаемой любовницы (Георгий знать не знал ни директора, ни его «любовницы»!) жена Семенова. Рогоносец засранский, рогоносец курляндский. Шел наугад. Мокрый снег. Падает, падает. Ты тоже вместе с ним падаешь. Шаг – это падение. Плевать! На всех и на каждого. Слякоть под ногами. Первая слякоть в этом году. А мы скоро двадцать лет как женаты. Через два года будет двадцать. И что это такое? Что? Дошел до остановки и долго ждал автобус. Выкурил все сигареты. Будка не спасала – ни от ветра, ни от снега. Залепил все глаза, сволочь. В этой будке он сдался – и холоду, и слабости: проще было бы со своей тайной жить, изменить и скрывать было бы проще, конечно.
Напиться? Нет. Было даже страшно представить, как скрутило бы поутру.
В наши дни и не спиться: сразу окажешься на улице – свои же выкинут. С завистью вспоминаю лица блаженных алконавтов семидесятых: добрые пропитые эстонские лица… был один вылитый Мастрояни, так и звали – Марчело… уморительный был дядька… кучерявый и всегда его трясло… его трясло, а он улыбался, шутил… Сейчас было бы ему не до смеха.
Несколько дней не мог успокоиться. До сих пор бьет мелкая дрожь. А первые трое суток карандаш в руке не мог удержать. Слова вывести не выходило. Пальцы не слушались. Думал, заболею. Тяжело. И физически. И душевно. По ночам вспыхивали зарницы – пугался: что, если заметят? Досыпал по утрам. На третью ночь горячка бессонницы пришла с переливами лунной радуги. Помешательство, подумал он, я на краю помешательства. Принял две вместо половинки и – две тысячи семьсот тридцать две овечки, две тысячи восемьсот тридцать восемь овечек… считай овечек, учила девочка Таня в детском саду – оставляли на ночные, он боялся, – овечек считай, давай кто больше, – считали, считали, Танечка засыпала первой, а он слушал, как по линолеуму шлепают чьи-то босые ласты: саламандры, думал он, пришли саламандры; выяснилось, что крыса, и как увидел крысу, так и успокоился: нет никаких саламандр, Чапек их выдумал, всего лишь крыса ползает, – крыса была небольшая и медлительная, наверное, болела, потом ее нашли мертвой в душевой, и больше ни саламандр, ни крыс не было… три тысячи пятьсот сорок пять – он торил тропу сквозь белые пески неистовства – отправленный в космическую каторгу Иван Денисович (посылкой пришла засушенная змея; змея значит предательство) – над ним аркой во все небо сияние, ропот в бараках: жена предала, рога наставила, с кем переспала, вот что важно, может, с чином, чтобы ентова из каторги вызволить, тогда не в счет, – пурга, вой, лай, бубенцы, по следу на лайках летит черный двойник, чтобы ворваться, разорвать в клочья и помчаться с гиканьем дальше… три тысячи девятьсот двадцать один… а потом ударил мороз, и Зоя отхватила горящую путевку на Тенерифе, он лететь отказался. «Тогда я беру Аэлиту, заодно поговорим». Да, они поговорят: мать и дочь обсудят планы дочери на будущее – надо доучиться, а он остается – это разумно, убьем всех зайцев, кто-то должен позаботиться о ее школе, роль секретаря-менеджера ему подойдет, десять дней на телефоне, какая-то Сирье справлялась, и я справлюсь, пустяки, отвечать на электронные письма, встречать посетителей, могу и уроки провести, никакого простоя, она его поцеловала: «Как знать, войдешь во вкус», – тонкие гибкие руки вокруг его шеи, большая мягкая грудь в его, впалую. «А почему бы и нет», – отвечал рогоносец притворный, делано веселый, внутренне холодный. Отвечать на звонки, давать объявления, тестировать, тестировать.