За что мне это? Я знаю за что.
Стоял, метал молнии, нервно толкал ногой коляску. Типа вот этой вот спортивной ногой я тебе по роже! по роже!
Человек человеку.
С пружинистым нетерпением в членах. Убивать и насиловать. Таких как я, в говно втаптывать и испепелять взглядом. Кулачищами поводил в воздухе. Не кулаки, а подвесные гири.
Она ничего не сказала. Только вся побелела. Ну, я справился с собой. Отошел немного и подумал: буду решение суда обжаловать. Чего бы мне это ни стоило!
Жаль. Все напрасно. И все же. Не совсем. Бывает такое. Странное чувство. Вроде бы все было зря, все прахом пошло, но нет, тлеет в глубине души уголек, который шепчет, будто победил я.
Адвокат сказал, что квартира их четырехкомнатная с неба взялась, раньше о ней не было ни звука. Ни гугу. А тут вдруг решение суда аргументировано появлением из ниоткуда какой-то до того не значащейся в деле квартирой. Меня злоба взяла. На себя злоба. Если бы я в те дни обмена валюты и воспоследовавшей за обменом продажей дачи нажал на мать или с умом впрягся и взял кредит на штук десять евро, то у меня была бы двухкомнатная! А это лучше заверения, что, если надо, я буду спать на кухне. Смешно подумать. На кухне. Было бы смешно, если б унизительно не было. Однокомнатная есть однокомнатная. Против четырехкомнатной с такой пукалкой бессмысленно выступать. Как против танка на свинье. В нашей-то стране. Где царит феминизм да тупизм. О жизнь! С одной стороны русский нашизм-фашизм. С другой – бюрократизм. Короче, мыло и веревка.
Кое-как доплелся. В час закрытия. В час отключки. В час бессилия от всей этой валютной заморочки. Весь на нервах. В руках пакеты с фудом, в кармане пачка денег. Всего колотит после той встречи на парковке. Думаю, поскорее балласт скину и пойду. Так нет же! Не так все просто! Думал легко отделаться. Банк? Продукты? Парковка? Домой захотел. Как бы не так! Вот тебе под занавес фиеста! Омерзительный родительский спектакль: мы чувствуем себя брошенными, мы никому не нужны и так далее. Так они хотели меня оставить ночевать. Нет чтоб просто сказать: Паша, останься у нас сегодня. Без нытья и стонов. Нет, им надо куражиться, ерничать, кривляться передо мной. Это вот их эксгибиционизм такой. Они от этого кайфуют, вампиры! Я понял, что если останусь и буду все это слушать, то не уйду оттуда никогда. Возможно, утром меня не будет, не проснусь я утром. Еле вырвался. В таком ничтожном пространстве столько ненависти, лицемерия, злобы, зависти, мстительности! Что за город. И сегодня она разыграла точно такой же спектакль. Теперь без папы. Она автоматически проговорила:
– Похоронишь меня и как жить будешь? Никого у тебя нет. С сестрой вы не дружите. С женой разошлись. Сын… как у тебя с сыном отношения?
Я сказал, что сестра скоро подъедет, она уже едет, вот твои сумки, займись продуктами, готовкой, у меня все нормально, сказал и пошел. Голова гудит. Кругом чернота. Редкие чахлые фонари. Хочется идти в темноте. Чтобы никто из окна меня не увидел. Курят на балконах. Пьют. Смачно сплевывают. Из одной тени в другую. Мать и впрямь подкосило. Поплошало ей. Красные пятна, трясучка. Так боится смерти, что просто притягивает ее к себе. Если бы папа умер лет десять назад, она бы вернулась, возможно, к реальности. Подружки и так далее. Но теперь поздно. Совершенно очевидно, что теперь этот спектакль она будет доводить одна. Впрочем, последние полгода в основном она и солировала.