Непреклонным остался гордый титан. Разве могло что-нибудь устрашить его сердце? Вдруг задрожала земля, все кругом сотряслось: раздались оглушительные раскаты грома и сверкнула нестерпимым светом молния. Забушевал неистово черный вихрь. Словно громады гор, поднялись на море пенистые валы. Заколебалась скала. Среди рева бури, грома и грохота землетрясения раздался ужасный вопль Прометея:
О, какой удар направил против меня Зевс, чтобы вызвать ужас в моем сердце! О, высокочтимая мать Фемида, о, Эфир, струящий всем свет! Смотрите, как несправедливо карает меня Зевс!
Рухнула со страшным грохотом скала с прикованным к ней Прометеем в неизмерную бездну, в вековечный мрак. Прошло время и поднял Зевс на свет из тьмы Прометея. Но страдания его не кончились: еще тяжелее стали они. Опять лежит он, распростертый на высокой горе, пригвожденный к ней, опутанный оковами. Жгут его тело палящие лучи солнца, проносятся над ним бури, его изможденное тело хлещут дожди и град. И этих мук мало! Каждый день огромный орел прилетает, шумя могучими крыльями, на скалу. Он садится на грудь Прометея и терзает ее острыми когтями. Орел рвет своим клювом печень титана. Потоками льется кровь, черными сгустками застывает она у подножия скал, разлагается на солнце и невыносимым смрадом заражает воздух. Каждое утро прилетает орел и вновь принимается за свою кровавую трапезу. За ночь заживают раны и вновь вырастает печень, чтобы днем дать пищу орлу. Годы, века длятся эти муки. Истомился могучий титан Прометей, но не сломлен его гордый дух страданиями,- закончил свой рассказ Орфей...- Вместо же Прометея в подземное царство душ умерших согласился сойти мудрый кентавр Хирон,- чуть слышно добавил он.
Золотые звезды то и дело всплывали на горизонте, падая одна за другой в темную бездну моря. Многие из них были знакомы Орфею, он видел их сотни раз, в их падениях и возвращениях без каких-либо перемен было что-то успокоительное, звезды утешали, пусть далекие, пусть холодные, глядели они с высоты, не излучая тепла, но они были надежные, стояли крепким строем, возвещали порядок, сулили надежность. Многие уже спали и едва ли кто-нибудь, кроме Орфея, наблюдал эти звезды. С виду такие чуждые, далекие и противоположные земной, людской жизни, такие равнодушные к ее теплу, трепету, ее страданиям и восторгам, полные в своем вечном холодном величии такого превосходства над ней, звезды были все же связаны с нами, все-таки руководили нами и правили. И когда приобреталось и сберегалось какое-либо нечеловеческое значение, какое-либо духовное достояние, какое-либо прочное превосходство духа над бренностью, достижения эти походили на звезды, сияли, как те, в холодном спокойствии, утешали холодным ливнем, глядели на нас вечно и немного насмешливо.
Так думал Орфей, так представлялось ему. И хотя со звездами у него отнюдь не было таких близких, волнующих, испытанных постоянными переменами и возвратами, отношений, как с Луной, большой, близкой, влажной, как с этой тучной волшебной рыбкой в небесном море, он все же глубоко чтил их и был связан с ними всяческими поверьями. Долго глядеть на них и поддаваться их воздействию, являть их холодно-тихим взорам свой ум, свою теплоту, свой страх было для него часто как омовение и целебный напиток.
И сегодня тоже они глядели как всегда, только казались очень яркими и точными в тугом, прозрачном воздухе, но он не находил в себе спокойствия, чтобы отдаться им, его тянула из неведомых далей какая-то сила, наполнявшая болью каждую пору, высасывавшая глаза, действовавшая тихо и непрерывно, какой-то ток, какой-то предостерегающий трепет.
Рядом на корабле текла маленькая теплая жизнь, слышался то возглас, то смех, то храп, то зевок, все дышало запахом человека. И это еще больше углубляло наступившую ночь, еще дальше отгоняло звезды в непостижимую вышину.
В оцепенении, хотя у него рябило в глазах, стал Орфей, задрав голову, глядя полным ужаса и все-таки ненасытным взглядом в изменившееся, околдованное небо, не веря своим глазам и все же нисколько не сомневаясь в оправданности своего страха.
Как все, кому предстало это ночное зрелище, он думал, что видит, как шатаются, срываются с места и падают те самые звезды, что были так хорошо знакомы ему, и ожидал, что скоро увидит небесную твердь, если ее не поглотит земля, опустошенной и черной. Затем, правда, он понял, что не способны были понять другие,- что знакомые звезды были и тут, и там, и везде еще на месте, что звездопад неистовствовал не среди старых, знакомых звезд, а в пространстве между землей и небом и что эти падающие или кем-то брошенные, новые, так быстро появляющиеся и так быстро исчезавшие светила пылали огнем несколько иного цвета, чем старые, настоящие звезды. Это утешило его и помогло ему прийти в себя, но даже если в воздухе и вихрились новые, преходящие, другие звезды, все равно это было ужасно и скверно, все равно это была беда и неурядица, все равно это исторгало из пересохшего горла Орфея глубокие вздохи. Он огляделся, прислушался, чтобы узнать, одному ли ему предстала эта призрачная картина или ее видели и другие. Вскоре он услышал с разных сторон корабля стоны, крики ужаса, другие тоже видели это, кричали об этом и тревожили тех, кто ни о чем не подозревал или спал; страх и паника должны были вот-вот охватить всю команду.