Глубоко вздохнув, Орфей принял удар. Его в первую очередь касалась эта беда, его, пророка и певца, его, который в известной мере отвечал за порядок в небе и в воздухе. До сих пор он всегда заранее распознавал или чувствовал великие катастрофы - он предупреждал и предостерегал. Почему же он на этот раз ничего не знал наперед и не уладил? Почему никому не сказал ни слова о темном предостерегающем предчувствии, которое у него, конечно, было.
Он подошел к Ясону и сказал:
- Не смей никого выпускать с корабля.- Он помедлил, не зная, до какой степени ему быть откровенным, выдавать свои мысли, а потом твердо добавил: - Ни с кем ничего не случится.
Ясон сразу поверил ему, хотя душа и лицо его еще не оправились от испуга.
Что это такое? - спросил Ясон, снова устремив взгляд мимо него в небо.- Это очень плохо?
Это плохо,- сказал Орфей мягко,- думаю даже, что очень плохо. Но это никого не касается, кроме тебя, Ясон. Пускай все остаются на корабле, закрепи хорошенько веревки. Мне надо пойти поговорить с людьми.
Орфей сделал несколько вздохов, стал лицом к продолжавшемуся звездному ливню, затем опустил голову, еще раз тяжело вздохнул и быстро пошел через весь корабль вперед. С глухим ропотом, в оцепенелом от страха и полуподавленном порыве отчаяния были аргонавты. Еще бы! Беда - с неба! От самих богов! Одни неподвижно стояли, как зачарованные, другие размахивали непослушными руками, один из аргонавтов с пеной на губах отплясывал в одиночестве какой-то отчаянный и в то же время непристойный танец, целыми клочьями вырывая у себя длинные волосы.
Орфей видел: все шло полным ходом, одурманенные и ослепленные падающими звездами, они все уже почти помешались, вот-вот могла начаться оргия безумия, ярости и самоуничтожения. Надо было немедленно собрать и поддержать тех немногих, кто сохранял мужество и не терял головы.
Вокруг Ясона и Орфея образовалась группа испуганных, но не обезумевших людей, которые готовы были повиноваться тому, кто их возглавит.
«Нет, разумными доводами и речами, как это прежде случалось, ничего здесь добиться нельзя»,- подумал Орфей. К счастью, существовали и другие средства. Если невозможно было уничтожить смертельный страх, пронзив его разумом, то можно было этот страх направить, организовать, придать ему форму и облик, сделать из безнадежного столпотворения сумасшедших твердое единство, из неуправляемых диких голосов - хор. Орфей сразу же пустил в ход это средство, и оно сразу же помогло.
Выйдя к людям, он стал выкрикивать знакомые всем слова молитвы, которыми обычно открывались церемонии общего траура и жертвоприношений, он ритмично выкрикивал эти слова, отбивая такт всплесками рук, и в том же ритме крича и всплескивая руками, сгибался почти до земли, выпрямлялся, снова сгибался, выпрямлялся и вот уже еще десять, вот уже двадцать человек повторяли его движения, а стоящий рядом Теламон, ритмично бормоча что-то, изображал ритуальные телодвижения маленькими поклонами. Все подчинялись ритму и духу церемонии, а совсем уж одержимые, либо падали, обессилев, и лежали, не шевелясь, либо их завораживало хоровое бормотание и они отдавались ритму поклонов этого моления. Дело было сделано. Много таинственных сил действует в таком обряде, сильнейшее его утешение - равномерность, удваивающее чувство общности, а вернейшее его лекарство - мера и лад, ритм и музыка,
В то время, как все ночное небо было еще покрыто полчищами звезд, падающих каскадом световых струй, который еще часа два расточал свои большие, красноватые капли огня, ужас аргонавтов превратился в покорность и преданность, в призыв и молитву, и разбушевавшимся небесам робость и слабость людские предстали порядком, гармонией культа. Не успел еще звездный дождь устать и уняться, как чудо уже свершилось и излучило свою целебную силу, а когда небо стало медленно успокаиваться и выздоравливать, у всех участников обряда было такое освободительное чувство, что своими молитвами они задобрили всех богов, и привели небо опять в порядок.