Конечно!
Еще бы! - наперебой оживленно заговорили аргонавты, вспомнив улыбающегося Орфея, оставшегося на далеком берегу со своей синеокой любовью.
Не помню, в какой из бухт,- начал Полидевк,- на исходе весны, когда рыбаки тянут сети, ловят карпов розоватого цвета, ищут ракушки, розовые, как жемчуг, а торговцы рыбой спешат пораньше распродать свой товар, случилось вот что.
Однажды дойдя до одной небольшой улицы, рыбаки увидели впереди красивую женщину - гибкая, тонкая, с веткой увядшей мимозы в руке, шла она одна-одинешенька, без провожатых, без слуг. Рыбаки, все молодые парни в расцвете сил, уже на что дерзки и лихи, а при виде одинокой красавицы пришли в великое изумление, заговорить с ней не посмели. Словно в каком-то наваждении молча шли они за женщиной следом: она же сперва постояла у ворот лавки, потом остановилась возле другой и, казалось, с досадой взирала на закрытые двери.
И тут молодым парням пришли в голову неразумные мысли - решили они, что красавица эта не иначе, как девица легкого поведения, а коли так...
Ха-ха-ха! - весело расхохотались рыбаки. И обступив ее всей ватагой, стали они говорить на перебой:
Ночью одной небезопасно! Где ваш дом? Где бы он ни был, мы вас туда проводим! Подарите нам на память этот цветочек!
Она же ответила: - Вот из-за этих-то цветов я и страдаю. Даже легкий весенний ветерок или дождик причиняет боль цветущей мимозе, и уж тем более нетерпимую муку испытывает она, когда человек грубо ломает ее ветви! Даже взоры людские в дневную пору ранят нежные гроздья цветов. Как же ненавистны мне женщины, ради которых люди сломали и унесли мои цветущие ветви! Вот я и отправилась в путь, чтобы отобрать эти сорванные цветы и вернуть их обратно! - и не успела она вымолвить эти слова, как бесследно исчезла.
«Ну и чудеса» - подумали парни, рассказали о случившемся обитателям тех мест, и они ответили:
А ведь есть предание, схожее с тем, о чем вы говорите.
В давние времена, услыхал сам царь, что при здешнем храме богини Афродиты растет прекрасная мимоза, цветущая гроздьями несказанной красоты. Принесли эту мимозу во дворец, но наступила весна, а мимоза не цвела, что его весьма огорчило. И вот однажды, когда царь уснул, внезапно предстала пред ним во сне сама златокудрая Афродита и отчетливо, ясно произнесла: - Верни цветок в храм! И тогда царь снова возвратил цветок на прежнее место.
Когда рассвело, все отправились к храму Афродиты и увидели: так и есть, цветы, сорванные и унесенные накануне теми, кто приходил любоваться цветущим деревом, все до одного снова цветут, свисая с решетки, подпирающей ветви.
С тех пор никто никогда не сорвал у той мимозы ни единого листочка.
Когда Полидевк закончил свой рассказ, почудилось аргонавтам, что долетает до них вместе с брызгами ветра, доносится издалека щемящая душу волшебная лира избранника Афродиты кудесника Орфея:
Тихо журчала вода, тьма превращалась в легкую влажность, и хотя в остальном все оставалось недвижно, немота спадала с немого и оцепенение с оцепенелого Ясона. Все вновь в нем смягчалось, и оживало время, освобожденное от призрачно-мертвой лунной холодности. Слева, открытый движению, он вновь смог медленно, пусть и с превеликим трудом подняться, чуть вытянув вперед склоненную между высоко поднятых плеч, слегка трясущуюся от напряжения разгоряченную голову, он вслушивался в тихий плеск весел, в голоса друзей, звучащих где-то близко-близко. Слух его был обращен к потоку жизни, вновь обретшему ласковую мягкость, он прислушивался, прислушивался к голосу из сна, который повелевал ему уничтожить Золотое Руно, чтобы обрести спасение: неисполним был сокровенный приказ, как бы ни желал Ясон внять и последовать ему, неисполним до тех пор, пока все еще его обступали призраки молчания, призраки, пришедшие из подземного царства Гекаты вместе с Медеей. Но они не были уже угрозой, просто еще длился испуг, но это был испуг без страха, бесстрашие внутри испуга, что верит он не в прежний порядок, в котором двигался, который более не существовал и никогда не будет существовать, и знал, что едва ли здесь, среди призраков, откроется ему единство красоты, единство тающей в мерцаньи красоты миров, нет, не оно открывалось ему! А, скорее, единство потока, стекающего в ночь, истекающего из ночи, это было единство, присущее первозданному одиночеству. И то, что улавливал Ясон, вслушиваясь, было заключено в этом томительном потоке, шло из самого мрака и вместе с тем звучало в самой глубине его слуха, в глубине его сердца, его души...