Валун сколько раз порывался, отринув запрет, остановить безумцев. Но люди, эти таинственно непостижимые существа, слушались лишь своих желаний: ни логика, ни предусмотрительность не отличала поступки человечества.
И валун отказался от бесплодных попыток постичь, уединился в голых и пустынных горах. Нет, так и сюда пришли люди. И теперь, опять-таки пострадав от глупого любопытства, один из них умирал.
Наблюдатель колебался. Острой иглой кольнуло то постыдное воспоминание за несовершенный поступок. Будь у наблюдателя эмоции, он бы сказал, что его мучает совесть. Но он так и не вмешался.
Тогда черный валун обитал в почти столь же неприступных горах, где лишь лавины да камнепады нарушали его уединение. Но однажды нечто, затмившее солнце, темное пятнышко на дальнем утесе отвлекло наблюдателя от размышлений.
Черный валун присмотрелся. Две крохотные фигурки, одна чуть тоньше и ниже, были словно очерчены черной гуашью на мокром полотнище утреннего неба.
Судя по токам, истекавшим от одного человека к другому, эти двое, соединенные любовью, были в кровном родстве.
Сын и отец,- определил наблюдатель, и уж хотел вернуться к прерванным раздумьям, как что-то странное, деталь, не поддающаяся определению, заставила наблюдателя пристальнее вглядеться в стоящих у края резко уходящего вниз утеса.
Крылья? -- удивился валун.
И словно услышав, люди вдруг вскинули руки. Взмахнули подобием птичьих крыльев, подражая пернатым. И ухнули в пропасть.
Валун отвернулся: он видел много смертей, но эта была одной из самых глупых. Но секундное любопытство принудило взглянуть туда, вниз, в пропасть, где по камням расшвыряло кровавые ошметки костей и мяса. Но не увидел. Недоверчиво уставился в небо, для верности выпустив усики с глазками, и поразился: там, в недоступной человеку стихии парили крылатые птицы с человеческими страстями. И небо, принадлежащее богам, приняло их.
Зрелище, пожалуй, было б прекрасным, если б не робость и суетность движений летящих. Розовые блики на белоснежных крыльях и светящийся ореол, словно нимб.
И стоило крикнуть:
Остановитесь! - и вечно бы продолжался полет.
Наблюдатель не крикнул. Он вообще отвернулся,
зная заранее, чем грозит тяга к небу для смертных: все то же беспокойное стремление вверх - и паденье.
Что поделать: годами, веками живя средь людей черный валун волей-неволей приучился к нетерпеливому - а что там? За горизонтом, за морем, за краешком неба?
Потом люди долго будут вспоминать этих глупых людей, память о них надолго пережила и свое время, и ушедшее в пепел столетие. И по-прежнему люди будут судачить о неразумности летящего к солнцу, и по-прежнему завидовать, что сами на это порой не способны.
Пока валун колебался, жизнь истекала из тела Ясона жаром. Лихорадка сожгла губы, вызывая видения и грезы.
Ему бы воды...- отчаянно протянул Критий.
И Астурда, маленький оскалившийся звереныш, выскользнула прежде, чем отец успел ее перехватить.
Стой, неразумная! - вскричал Критий, но следом бежать побоялся. Он не мог заставить себя ринуться в неизвестность: у каждого человека свой предел смелости и трусости. И от тебя мало зависит, как высок барьер, за который тебе, и только тебе, не дотянуться.
Астурда же, не подумав, что ждет ее на побережье, не вспомнив, что ни посудины, ни склянки для воды у нее нет, бежала, поскальзываясь на камнях, к берегу. Но вдруг остановилась, словно вспугнутая на бегу лань: побережья больше не было.
Незнакомым стало и море. Исчезли прибрежная полоса, узкая полоска земли, отделявшая побережье от гор, исчезли скалы на горизонте, охранявшие бухту.
Прямо у ног девочки плескалась вода. Астурда машинально зачерпнула пригоршню. И выплюнула: вода оказалась горько-соленой.
Критий, точно крыса, нетерпеливо выглядывал дочь, высунув голову из дыры.
Отец! - запыхавшийся ребенок чуть отдышался, глотая слова.- Там... море!
Море? Что ты хочешь сказать? Я и сам знаю, что мы на морском побережье. А вот ведомо ли тебе, как добронравные отцы расправляются с непослушными дочерьми? !
Ты не понял! - выкрикнула Астурда, протягивая руку в направлении моря.- Мы - пленники! Море пришло на берег!
-- А разбойничий лагерь?
Отец! Если ты теперь не слышишь меня, что же будет, когда я чуть подрасту?
Критий, испуганный не столько непонятными речами